Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 92)
Ты все спрашиваешь о «докторстве». Я тогда же отказался от возбуждения ходатайства. (Один из не очень многих умных моих поступков.) Теперь я беру тему «Пейзаж в художественной прозе 30–40 годов и его генезис». Если эту тему не утвердят, то писать другой не буду. Ты еще спрашиваешь о медали — это «За оборону Москвы» (за лекции в действующей армии на тему «Москва»)[896]. Ну вот, кажется, на все ответил. Сейчас лягу и буду читать Вельтмана[897]. Софья Александровна на концерте.
Обнимаю тебя.
Милый Гогус,
Опять длительное молчание, и все думается, что тебе нехорошо. А хочется поздравить тебя с праздником весны и с твоим личным праздником со спокойной мыслью о тебе. Одновременно высылаю свою новую книжку, о которой писал тебе[898]. В общем я ей доволен.
Вчера был в Театральном обществе на вечере, посвященном Данте. Был диспут о переводе Лозинского. Михаила Леонидовича упрекали за то, что он перевел не современным языком, не разговорным. И зал, казалось, сочувствовал критике. Я вспомнил свои думы о Данте и выступил на защиту. Основная мысль. Памятник седой старины должен и в языке звучать той торжественностью, которая одна может передать его вековечное значение. Зал мне стоя аплодировал.
Прости меня, дорогой Гогус, что пишу тебе только открытку. Я сейчас вернулся из Ленинграда, и столько дел нахлынуло на меня, что голова кругом пошла. Кроме того, меня ждало более 10 писем, и всем нужно ответить. Сейчас пишу главное из Ленинградских впечатлений. Город прекрасен, не устаешь ему удивляться, не можешь привыкнуть к его величавой красоте. Снова «светла адмиралтейская игла», снова дворцы окрашены в яркие цвета барокко. Пострадавшие дворцы спешно восстанавливаются. Эрмитаж и Русский музей вновь открыты. Другое впечатление от Детского Села. Два года тому назад — трагические руины были окружены молчанием, тишиной. Все смягчалось «красою вечною» природы. Правда, сейчас «Девушка с кувшином» снова на своей скале, а Pore — на своем цоколе[899]. Но полуобнаженные толпы, крики, радио, пиво и т. д. кажутся чем-то кощунственным возле руин. В Лицее-музее — «Пушкин и Царское Село», в Александровском дворце — выставка мебели.
Из твоих старых товарищей видел Алису и Лёлю Враскую. Мне было дорого увидеть их в Ленинграде. Сердечный привет.
Наконец, дорогой Гогус, ты вспомнил о нас. Только накануне приходил к нам Григорий Михайлович, встревоженный отсутствием писем от тебя. Я ему показал твое сентябрьское письмо и октябрьскую открытку. Твое письмо такое тоскливое, лишь проблеск — прогулка по берегу Днестра. Ты пишешь, что поссорился с начальством. Как бы это не помешало твоей командировке в Ленинград, я от души желаю тебе повидаться с родным городом. Кстати, вчера мне звонил А. А. Игнатьев (автор известной книги «Полвека в строю»)[900], он в восхищении от моей книги «Душа Петербурга». Пишет, что хочет посвятить остаток жизни труду над этим городом и желает видеть меня. Я сам надеюсь быть в Ленинграде в конце января. Мишенька гостил у нас 10 дней. Он нас очень радует, хотя шалун, но с ним все же легче, чем с Светиком. Учится он прилежно и все задания школы (условие его отпуска) выполнял добросовестно.
Музей справил мой юбилей. Произошло это в годовщину Октября. Мне поднесли адрес, был приказ с вынесением благодарности, а в стенгазете был мой портрет и биография. Кроме того, дома меня ждала корзина с фруктами. Видишь, потешили старичка.
На днях наш Музей посетила делегация итальянских ученых. Они произвели очень приятное впечатление. Наша Пушкинская выставка представлена к Сталинской премии. Ее мы не получим, но самый факт ее выдвижения уже полезен нашему Музею. Сердечный привет.
Писал тебе уже в Харьков на службу. О долге не волнуйся. Издательство обещает скоро платить. На этот раз, кажется, не обманет.
На декабрь думаю ехать в Болшево.
Дорогой мой Гогус — твое последнее письмо опять встревожило меня. Что же это с твоей Таней? Неужели она сердита из‐за моего письма. Я писал, что обращаюсь к ней и из‐за тебя, и из‐за нее, т. к. ей тяжело, а между тем она мучается из‐за ошибочных мыслей. Что я знаю тебя больше 30 лет и что ты неспособен к фальши и лжи. Я писал ей, что ты так радовался, что вы все вместе, что ваши отношения так хорошо наладились, что ты говорил о ней с теплотой, что тебе тяжело, что ты в Крыму, а ей трудно в Харькове. Вот, кажется, и все.
Исполняя твое поручение, я был два раза у твоего дяди. И оба раза не застал ни его, ни его жену. Прости, вспомнил, что нужно писать крупнее и разборчивей. Я оставил в скважине записку с твоей просьбой и приписал, что если ему трудно, то пусть он известит меня, что не может, и тогда я вышлю. (Мне сейчас трудновато, т. к. (ну, поверь на слово)).
От Терновского[901] получил открытку: «Глубокоуважаемый и дорогой Николай Павлович, сердечно Вас благодарю за чудесный дар, мною от Вас полученный, — „Москва Пушкина“. В нем я с удовольствием узрел интересный портрет Соболевского[902]— личности, которая меня очень интересовала и изображения которой я не видал. Приятный, освещающий сердце Вашего очерка — радостная пауза, отдых — отдых в наших бесконечных суетных делах. Тот, кто любит прошлое, воистину живет двойной жизнью, и это чувство, неизменно заполняющее, я особенно переживаю, соприкасаясь с материалами о Пушкине. Рад за Ваши творческие успехи и еще раз сердечно благодарю». Письмо тронуло меня, и я охотно пошлю ему еще 2 книжки, когда их получу (скоро).
В Ленинграде был занят Пушкинской конференцией[903]. Открылась она в восстановленном актовом зале в Лицее. Бродил по парку, пил воду из кувшина Пушкинской девушки, постоял на родном пепелище. Последующие дни — конференция в Пушдоме. Хорошего мало. Благой и Белецкий[904] не приехали, так что мне не пришлось сразиться по поводу Медного всадника. Говорили там странные вещи. Вопреки прямому утверждению Ленина о дворянском периоде революционного движения — утверждали, что Пушкин уже перерос всех декабристов, что он полон ожидания крестьянской революции (словом, Чернышевский), вопреки Ленину, который говорил, что до второй половины XIX века разночинцы были консерваторы, Бродский[905] объявил, что Пушкин опирался на разночинцев. На кого же? На своих врагов Н. Полевого и Надеждина или же на Белинского, который после 34–35 г. г. оправдывал по Гегелю самодержавие. А Жуковского Бродский назвал «мракобесом». Ну, будет.
В белую ночь водил своих москвичей (в том числе и Лесскиса[906]) по Ленинграду. Было очень хорошо.
Принял участие в обсуждении проекта памятника Пушкина. Проект принятый хорош. Это большая радость. Я сказал, что для Ленинграда будет хорош тот памятник, с которым вяжется образ «певца Петра творения», в уста которого можно вложить слова: «Красуйся, град Петров!» Скульптор Аникушин[907], совсем юный, никому не известный, и это хорошо.
Мишенька лежал в больнице на испытании. Подозрение, что у него туберкулез кости, категорически отвергнуто. Ирина привозила его на 3 дня в Москву. Дурная погода помешала мне и Софье Александровне показать ему зоопарк, Парк Культуры и т. д. Возил его по новым станциям метро, показал Фортунатовым и Курбатовым.
В Ленинграде посетил с Татьяной Борисовной могилу Ивана Михайловича[908], было очень значительно. Мои воспоминания о нем она одобрила. Вышел том с вариантами к «Войне и Миру» (800 стр.)[909]. Очень интересно! В Лде видел только Лозинских и Томашевских. Сейчас очень, очень нагружен работой. Софья Александровна шлет привет.
От Всеволода Владимировича получил очень хорошее письмо (в ответ)[910].
Получил письмо и от Розенталя, очень нежное.
Милый Гогус, этот раз виноват я… долго не отвечал на твое письмо. У тебя так много тяжелого, а мне трудно не писать о своем тяжелом. Ну что же, буду уж писать. Иначе переписка наша потеряет смысл.
Мать Миши болеет — у нее инвалидность 2ой степени, и она без места — все это кладет на меня новые обязанности.
В Музее очень, очень плохо. Борьба групп привела к двум мучительным заседаниям. Второе длилось с 5 ч. 30 м. до 1215. Я выступил с попыткой примирения, выступил неудачно (меня с первых слов перебили возгласы, и я от усталости не совладал с собой и плохо говорил). К тому же произошло столкновение с Лесскисом. Через день был мой доклад о «Медном всаднике». Лесскис выступил против меня. Говорил корректно, но мысли мои извратил, т. к. не понял (или не хотел понять). Пушкинисты (Зенгер и Фейнберг[911]), совершенно ничего по существу не противоставляя мне, — отнеслись враждебно. Видимо, они были недовольны, что я взялся за эту тему, — Фейнберг хотел сохранить монополию. Их выступление вызвало возмущение. Мне выражали сочувствие, но, кроме Дубовикова[912], никто не выступил открыто в мою защиту. В результате и дирекция музея, и парторганизации недовольны мной и, видимо, будут прорабатывать. Я решил сложить с себя заведывание отделом.
Приехали Томашевские и уговаривают меня послать мою работу (которую они знают: в Л-де летом я их знакомил с ней) на рецензию авторитетным Пушкинистам. Не знаю, стоит ли продолжать борьбу! Как трудно бороться с рутиной!
Дома особенно плохо. Хулиган, проживающий в нашей квартире, на просьбу Софьи Александровны не пользоваться ванной в ночное время, т. к. при моей гипертонии мне нужен спокойный сон, плюнул ей в лицо. Софья Александровна была у прокурора, и мы решили возбудить дело. Через два дня мы услышали крик о помощи. Оба выбежали. Арилин[913] (хулиган) дрался с сыном уборщицы нашего дома, на которую набросился этот хулиган. Наконец вся квартира возбудила против него дело. Тогда он подал исковое заявление с требованием выселить меня и Софью Александровну за хулиганство. Вот отрывок из этого «заявления». «Гарелина отравила нашу кошку 29 VIII–50 г. Поставила мясо на блюдце на кухне, кошка съела и через час издохла, мы в это время берем вторую кошку, которая так же повторилась и была отравлена 5го ноября 1950 г. Подтверждает сын Слава 12 лет. Арилин. И часто у моих детей болят животы и появляется рвота как у кошек на тошноту. Сам Анциферов болеет туберкулезом, лечится не у районного врача, а где-то. По умывальникам и по месту общего пользования плюет и харкает и за собой не сливает, а со своей женой Гарелиной кушает с разных тарелок, но на других внимания не обращает, если он больной и хочет, чтобы другие были больные» и т. д. и т. д.