Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 91)
Милый Гогус,
Получил твое большое письмо, где ты подробнее пишешь о себе. Ты все даешь надежду, что приедешь в Москву. Как бы это не случилось в 10ых числах ноября, т. к. в это время я собираюсь быть в Ленинграде, меня опять посылает Музей.
Посылаю тебе снимок с нашего учителя. Это его последняя карточка, снятая в 1940 году летом в нашем дорогом городе Пушкине[868]. Ты его таким уже не знал. Он очень, очень здесь похож. В прошлом письме я тебе писал о радости, что Академия Наук печатает его «Тацита», к этой книге и будет приложен этот портрет[869].
Надеюсь, ты получил мое письмо, которое писал тебе неделю назад. Там писал о себе, сегодня хочу написать о Софье Александровне. Она служит теперь в МХАТе, научным сотрудником Музея (пока, по ее желанию, на полставки). Ее директор очаровательный человек, писатель Н. Д. Телешев[870]. Она работает над эскизами декораций старых постановок. Например, над эскизами Добужинского к Тургеневскому спектаклю и к постановке Достоевского[871]. Вчера была на последней репетиции «Гамлета». Всегда может и мне доставать билеты. Состав служащих ей очень по душе: они так любят Худ. театр. Я люблю по вечерам слушать ее рассказы.
Сейчас мне предлагают писать брошюру о Герцене в 3 печ. листа[872]. Вероятно, соглашусь, несмотря на неопределенное положение с уже написанными книжками. Их судьба решится в течение двух месяцев, а сейчас требуются доработки. Может быть, скоро придется выступить официальным оппонентом на защите одной диссертации по Герцену. Но это еще не решено. А отдохнуть в Болшеве так хочется! Видишь, какой я стал деловой человек. Обнимаю и целую.
Дорогой мой Гогус, тебе пора уже знать, что ни одно твое письмо не оставалось без ответа и что если писем от меня нет, значит, они пропадают. В частности, я вижу, что мое последнее письмо пропало, т. к. в твоем письме нет ответа на мой вопрос о твоем материальном положении.
Твоей Тане я написал, но ответа не получил. Спроси ее, если найдешь это удобным, получила ли она мое письмо. Мне казалось, что в нем не было ничего ей обидного.
Пишу этот раз о себе подробнее. Сейчас порхает снежок. В комнате холодновато, но терпимо, 10 по Цельсию. Софья Александровна развешивает выстиранное ею белье. Мне нужно готовить второе издание моего Герцена[873], но я займусь этим вечером (если будет свет), а сейчас потянуло писать тебе. После полосы усиления внутренней жизни (конец того года и начало этого — а мне пора — «пора, пора, покоя сердце просит» — центр тяжести перенести в эту внутреннюю жизнь) наступила опять полная суета сует. Снова на меня спрос большой. Туристское бюро[874] заставило меня разработать для них экскурсию (литературную) по старой Конюшенной (Пушкин, Герцен, Станкевич, Тургенев)[875], ВЦСПС[876] требует статью о Ленинграде, Молодая Гвардия — книгу о Ленинграде и посылает меня на 2 недели туда (вот это хорошо).
Литературный институт[877] все еще держится за меня и просит зайти, для каких-то новых переговоров. Музей Москвы зовет на совещание — по подготовке юбилея Москвы[878], то же и Областной Музей. Моссовет — поручает возглавить бригаду по Литературному некрополю Москвы. Зовут меня и во Всесоюзное Театральное общество — на обсуждение спектакля «Три мушкетера» — в одном лице актера и трех музыкантов (там я встретил Симона Дрейдена[879], который заявил, что я человек-чудо: не изменился за 25 лет! — а я ответил — «хорош комплимент — неужели же я был такой старый хрыч, когда обучал вас»!).
И, наконец, самое любопытное: пригласили меня в Дом архитектора, и очень настойчиво. Я пришел (хотя было очень некогда). Пришел и думаю, а куда же теперь — дом-то велик! Вдруг подходит ко мне галантный молодой человек и спрашивает: Вы проф. Анциферов? — «Да, я Анциферов». — «Мы Вас ждем». И проводили меня в парадный кабинет директора. Там сидел Голденвейзер[880] (знаешь, музыкант, которого любил Л. Толстой) и всякие почтенные мужи. Лакеи — в белом разносили коньяк и сладкий кофе, пти-фуры и шартрёз[881], все время пополняя убыль. Вопрос собрания: организация вечеров синтетического искусства[882]. Наметили цикл. В первую очередь «Искусство Пушкинской поры». Программа. Изобразительное искусство — профессор Алпатов[883], литература — Анциферов, Музыка — Неменова-Лунц (проф. Неменова-Лунц)[884], Пение — Рябова[885] или Обухова[886], чтение — Качалов[887], танцы — Семенова[888]. На мой вопрос: почему привлечен я — как литературовед? — мне ответили: «Как творческий человек». Я всячески рекомендовал Гроссмана[889]. Но они настаивали, и я дал согласие.
Софья Александровна очень взволновалась. И я стал волноваться. А тут случилось вот что. Я упал и ударился головой о лед — затылком — и прямо затылком. К врачу не пошел (нет времени). Началось дня через два головокружение, подташнивание и боль. Пошел в клинику. Меня выругали, уложили на 10 дней и запретили всякую работу. Я воспользовался этим и написал в Дом архитектора, что выступать не могу (всякое волнение — воспрещено, грозили 2 врача — кровоизлиянием в мозгу, давление поднялось со 160 до 210). Еще раз рекомендовал Гроссмана, Бонди, Благого[890]. И представь — они отложили вечер до моего выздоровления, и мне придется выступить на очень трудную тему: Пушкин как представитель стиля классики.
Был позавчера у Качалова. Какой обаятельный человек! После обсуждения программы вечера я его спросил, какую химеру он имел в виду, играя Анатему[891] (со мной был мой альбом). Он указал и рассказал, как изучал лицо химеры, позу ее и ее пальцы. Когда уходил, он подал мне пальто и <я> так сконфузился, что я даже не мог попасть в рукав.
9го/II Вечер Достоевского — юбилей 75 лет[892]. Назначен и мой доклад «Золотой век в творчестве Достоевского». Итак, видишь, как я занят, учти, что я письма пишу 10 лицам — и все же помни, что ни одно не оставалось без ответа из твоих писем. Посылаю тебе старого хрыча — не пугайся, в натуре я все же моложе.
Сердечный привет от нас обоих.
О внуке — хорошие вести. Ирина согласилась на регулярную помощь от меня.
Дорогой мой Гогус, никак не могу понять, как у тебя могло создаться впечатление, что я даю вам совет восстановить вашу брачную жизнь. Я ведь писал, обдумывая каждую фразу.
Вот что писал я, вот ход моих мыслей. 1) Ваши отношения настолько нарушены, что в том состоянии, в котором вы находитесь сейчас, мне кажется, что совместная жизнь невозможна. 2) У вас есть дети, очевидно, любимые вами обоими, каждым по-своему. Распад семьи есть безусловный ущерб для них. 3) Ради детей вам нужно перебороть то, что вас разделило, т. е. я хочу сказать — развить в себе доброе желание по-новому подойти друг к другу для восстановления семьи (а вовсе не брака), семьи — т. е. среды для воспитания детей. 4) Мне кажется (это не совет), так просто, ради облегчения быта — соединить опять в двух комнатах вашу жизнь — не следует. Я почувствовал, что для детей — это не будет хорошо — если будет продолжаться та вражда между вами, которая разрушила вашу общую жизнь. Насколько я мог понять — дети могли видеть этот разлад, а ты сам же понимаешь, как это для них нехорошо. Вот почему я думаю, что для возобновления (не брака), а совместной жизни, нужно и тебе и ей что-то по-хорошему пересилить в себе, а любовь к детям может этому помочь.
5) И, наконец, последнее — я писал о возможности возрождения любви где-то в перспективе. Может быть, это место моего письма ввело тебя в заблуждение. Но разве хорошо, возобновляя совместную жизнь, возобновлять ее с уверенностью, что любовь исключена навсегда. Можешь ли ты сомневаться в том, что я не мыслю брака без любви. Но мне было бы очень тяжело думать, что вы (если это вообще возможно) возобновили совместную жизнь — исключаете всякую возможность когда-либо опять полюбить друг друга. Давно ли ты читал «Семейное счастье» Л. Толстого. Помнишь, как там — муж, горячо любящий жену, разочаровывается в ней, как началось отчуждение, молчание. И потом как по-новому они вернулись друг к другу.
Конечно, может быть, я неправ и это для вас уже невозможно. Но какой же я в данном случае подавал «совет со стороны»? Не могу же я советовать вам вновь полюбить друг друга. Меня только очень гнетет мысль, что твой брак (по поводу которого я так радовался) оказался так неудачен, гнетет мысль и о твоих страданиях отца. Гнетет и сознание полного бессилия помочь. Не знаю, помог ли я этим письмом разобраться тебе в моих мыслях. На этом кончаю.
Все это время я жил очень напряженно. Выступление в Доме Архитектора стоило мне много волнений и большого подготовительного труда. Качалов меня принял очень хорошо, но он не выступал — он заболел тяжело, так что боятся за исход. Его заменил Журавлев[893], очень хороший чтец. Заболела и балерина Семенова, ее заменила другая, как мне сказали — «восходящая звезда», но фамилии ее я не запомнил. Романсы пела Дорлиак[894], а играла Неменова-Лунц. Лекция моя прошла хорошо. Так же удачно прошел утренник Достоевского. И по поводу моего доклада мне сказали, что были «счастливы за меня».
Выступал я еще на Пушкинском вечере в доме пионера и в Московском областном музее («Подмосковная вольная поэзия»). Все сошло хорошо, но сейчас чувствую себя усталым. В нашем музее годовой отчет, заседания, проверка работ и т. д. и т. д. Приятно, что скоро выйдут «Пригороды»[895].