Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 90)
Милый мой мальчик, когда же наконец тебе полегчает. Если бы удался задуманный тобой переезд в освобожденную Украину.
С Новым годом — это ведь год нашей победы. Жизнь улыбнется и тебе.
Дорогой Гогус,
Пишу тебе несколько слов. Я вернулся из санатория и получил открытку из Киева[850] от подруги моей Танюши[851] с извещением, что моя дочь жива, но что ее разлучили с тетей Аней и угнали в Германию, где она была на изнурительных для ее слабого организма сельских работах, а потом была переведена в судомойки, что она мужественно переносит все испытания. О тете Ане ничего неизвестно.
В санатории я ничего не прибавил. У меня нашли пятна на ногах и нехорошие явления в деснах. Почему, не понимаю. Я питаюсь вполне хорошо. Зато значительно снизил кровяное давление. А это важнее для меня.
Вчера у нас была Татьяна Борисовна. Вспоминала и тебя.
Привет твоей Тане.
Милый мой Гогус,
Сейчас я весь поглощен радостными событиями под Ленинградом[852]. Наконец-то кончилась осада и разрушение нашего великого города. Но судьба наших памятников Петергофа, городов Пушкина, Павловска и других потрясает, хотя надеяться на лучшее было трудно. Посылаю тебе статью. Название изменено. Я назвал «Священные руины»[853]. Есть в ней редакторские вставки и большие пропуски в моем тексте. К счастью, выяснилось, что Екатерининский дворец не сожжен. Я в корректуре вычеркнул, но эту фразу корректор все же сохранил. Как мучительно думать, что столько ценностей погибло. Я надеюсь, что меня пошлют узнать о судьбе всех мест, связанных с Пушкиным.
Я перед тобой очень виноват. Взял твою открытку на службу, чтоб позвонить по твоей просьбе по телефону, но открытка твоя пропала. Я очень боюсь, что положил ее в книгу. Если надобность у тебя не миновала — напиши опять.
У меня есть и радость. Получил письмо от Маруси, она жива![854] А ведь ей уже за 60, и я боялся, что не перенесет всех тягот. Жив и ее сын.
Ну, всего доброго. Привет твоей жене, поцелуй лишний раз ребятишек.
Дорогой Гогус,
Только что писал тебе и вот снова пишу. Вчера я был у Коли Чуковского (у него родился третий ребенок)[855]. Марина[856] мне сказала, что в Ленинграде от общей причины умерла Нина. Подробностей она не знает.
Вспоминали годы учения в Тенишевском училище, очень тепло. Оба шлют тебе привет. Хоть и грустную вещь сообщаю тебе, но думаю, что должен был написать об этом.
Привет.
Милый Гогус,
От тебя уже давно нет писем. Я не получил ответа на мое сообщение касательно возможности перевода тебя в новую геологическую систему. Что тебе ответили на твое заявление? Ты напрасно сердишься на присланные тебе деньги. Мне их выделить (такую ничтожную сумму!) было нетрудно. И я, конечно, отлично понимаю, что это не помощь. Мне и в голову не могло прийти, что ты истолкуешь этот перевод как то, что я воспринял твою жалобу на трудность жизни как на скрытую просьбу помочь. Какие пустяки! Мне просто хотелось сделать маленький подарок твоим детям.
Ты мне хочешь что-то рассказать о Нине Дмитрéнко[857]. Ты лучше напиши. Меня интересует эта странная девушка, всегда так метавшаяся в своей жизни, оказавшейся столь короткой.
Недавно Михаил Леонидович читал в «Клубе Писателей» отрывки из «Чистилища» и «Рая» в своем переводе[858]. Вступительное слово держал Дживелегов[859]. Поднят вопрос о Сталинской премии[860]. Успех у него очень большой. Я так радуюсь и за него, и за милую Татьяну Борисовну.
Диссертацию сдал на днях в Институт Мировой литературы. Привет твоей Тане от нас обоих.
Милый Гогус, на праздниках я немножко прихворнул, и это заставило меня покинуть на три дня мой письменный стол, к которому я прикован теперь, как к тачке. Мне нужно выполнить к сроку 4 работы, и это угнетает меня. Я рад был отвлечься. Читал Толстого (рассказы) и перечитывал письма Софьи Александровны.
На днях у меня был один детскоселец[861] и рассказал, что стены того дома, который был мне так дорог, в котором догорала жизнь моей семьи, — стены еще стоят, но внутри все пусто. Погибла не только моя библиотека, но и «шкаф былого» с дневниками моим и Татьяны Николаевны, с нашей перепиской, с рукописями ее работ, со всем — со всем, что было мне так дорого. Надежды, что это спаслось от фашистского вторжения, конечно, было мало. Но все же какая-то надежда теплилась. Для меня это новое завоевание смерти, новые похороны. Ты жалуешься, что я мало пишу о себе.
Что писать? Внешняя жизнь с разными препятствиями и разочарованиями течет довольно благополучно. Я живу с интересом. Этот интерес к жизни во мне до сих пор не убит. Внутренняя активность, эта воля к жизни еще не ослабла. Еще нет во мне старости, даже нет, в сущности, той устали от жизни, которая была бы так понятна. Но чаще мысль о том, сколько уже всего схоронено, — какая-то доминирующая мысль. Теперь мне нужно немногое. Мне нужен человек, которого бы я любил и который любит меня, — у меня есть София Александровна. Мне нужна научная работа, которая бы меня интересовала, она у меня есть. Я более или менее здоров и вполне сыт. Мне нужны еще встречи с природой. Я их тоже имею в загородных прогулках. Вот и всё.
Заходил к твоему дяде, звонил ему по телефону. Все неудачно. Он был опять у меня. Не застал. Сообщил Софье Александровне, что Гутман[862] берется тебя быстро устроить. Он тебе написал и об этом. Нужно ли звонить академику Саваренскому[863]. Гутман сказала, что геологи очень им нужны. Из Киева ответа нет. Маруся же написала, что ее квартирка из 2х комнат забита. Как хорошо, что Татьяна Борисовна здесь. Это нам большая радость.
Привет твоей жене.
Милый Гогус, тебе не следует сетовать, что я не пишу. Если нет ответа, письмо, значит, пропало, или твое, или мое. В последнем я на твой повторный вопрос писал еще раз о твоей градоведческой — геологической работе.
Твоя последняя открытка особенно грустна, от нее веет таким одиночеством, а это (для меня в особенности) едва ли не самое тяжелое в жизни. Острота вопроса не в том, действительно ли это так или только кажется. В этом случае важно — самочувствие. А я, слыша только твой голос, а не голос твоей Тани, ничего не могу сказать по существу.
Пишу последнее время скупо. Я переписался. (Прости за это словообразование по аналогии с переутомился.) К сожалению, все книги и работы мои на темы очень острые и спорные: Москва, Ленинград, Достоевский. Редакторы хвалят, а печатать не решаются. В вопросы философии внесена ясность руководящей статьей в «Большевике». Иначе обстоит с историей[864]. Вот это и затрудняет положение моих издателей. Я истратил много сил, времени и упустил возможности верного заработка — лекциями и мелкими статьями. Вот мне и трудно теперь писать, просто перо из рук валится. Вообще устал. Хотел отдохнуть в доме творчества писателей, а его закрыли на ремонт. Музей посылает меня в Ленинград. Надеюсь скоро выслать тебе хороший портрет Ивана Михайловича.
Обнимаю и целую.
Дорогой мой Гогус, только что получил твое письмо с таким описанием своего портрета в представлении твоей жены, что нам обоим стало очень грустно. Что же сказать тебе? Меня все очень печалит: и твой быт, и то, что с Львовом ничего не получается (я большие надежды возлагал на ваш переезд и на новую жизнь в чужих, но новых, интересных краях). Тревожит твое здоровье. И нет сил помочь.
У меня жизнь, т. е. моя жизнь с Софьей Александровной, теперь течет спокойно и очень содержательно. В последнем письме я писал тебе подробно о ее работе в Музее Худ. Театра. Получил ли ты это письмо? В нем была последняя карточка Ивана Михайловича, снятая в Детском Селе в конце августа 1940 года. Он очень похож. Этот снимок любили Мария Сергеевна и Екатерина Ивановна. Посылаю тебе 200 руб. Я получил гонорар за статью о «Дворянском гнезде»[865], которую также посылаю. Эта статья мне удалась, лишь конец мне скомкали, но это неважно. В основном она сохранила свой характер.
Вышло «Чистилище» Данте. Михаил Леонидович прислал мне и проф. Томашевскому записочку на право покупки по 1му экземпляру. Я же, со своей стороны, хотел написать прошение директору ГИЗ’а, как член Союза писателей, чтобы купить тебе. И мы не получили ничего! Все-де уже разошлось! Где, когда? В книжные магазины и не попадало! Просил со своей статьей 3 авторских. Получил только 2 да разрешение на покупку еще 5 экземпляров. Один из них и посылаю тебе.
Был на днях в одном счастливом доме — у Александра Фортунатова. К нему вернулся сын[866]. Он был на фронте. Теперь его перевели в Москву. У них дом в Лашинской[867], сад, огород — полная чаша. Очень милые невестки. Жизнь идет гладко. Растет внучка — общая любимица. А я радуюсь, и во мне нет тяжелых чувств — при мысли о том холмике в г. Пушкине, в этом Детском Селе, под которым похоронен мой дом — как холмике над могилой моей семьи. Вот почему я знаю, что ты любишь меня, могу, не боясь пробудить в тебе тяжелых чувств, написать — что мне хорошо в нашей Московской комнате, по вечерам, когда мы одни или с друзьями. А в особенности когда я один. Софья Александровна читает книги, связанные с ее работой (Чехов, Ибсен). Отрываясь, беседует со мной, читает отрывки. А я сижу и работаю уже над переработкой своих книг или же, что много приятнее, читаю философские статьи Герцена или что-нибудь новое. Обнимаю тебя, мой мальчик.