Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 89)

Софья Александровна чувствует себя крепче и бодрее, чем год назад.

Дорогой мой Гогус, итак, ты опять на отдыхе. Это и взволновало меня (тем, что тебя врачи направили в санаторию), и <я> обрадовался тем, что ты отдохнешь и поправишься, надеюсь не меньше, чем в прошлом году. От души этого желаю не только для тебя, твоей семьи, но и для твоего старого учителя, которому так тяжело думать о твоей болезни. Только бы и дома было все благополучно. Если бы ты мог хотя сколько-нибудь оставаться спокойным за свою семью.

Моя жизнь сейчас протекает ровно и довольно однообразно. К сожалению, моя диссертация очень разрастается, а времени ей уделять много не удается. Приходится тратить силы и на побочные заработки: статьи, лекции. Очень много сил берет служба. А тут еще огород. Несколько раз ездили на станцию «Завет Ильича» — и засадили 60 м картошкой. Я тебе писал, что приходилось выкорчевывать кусты, корни, словом, «поднимать целину» довольно неподатливую.

Я тебе писал, что в Музее мы устраивали вечер в годовщину (240) основания нашего любимого города. Я выступал с Антоном Шварцем, как 17 лет тому назад в Ленинградском Университете[836]. Делал доклад об основании СПБ в Союзе писателей на тему «Основание Санкт-Петербурга и поэма Медный всадник», а в Пушкинской секции Института литературы читал пушкинский доклад о «Пушкине в Сарском селе»[837], причем мой метод был признан совершенно правильным. Работаю напряженно, много и не без успеха. (Кстати, читал ли ты мою статью в «Литературной газете?»[838]) Эта направленность на труд дает мне силы жить и внутренно не рухнуть от тяжелых дум о моей погибшей семье. От одной знакомой, которой я писал в г. Фрунзе, получил ответ. Она познакомилась с Ириной Михайловной, видела моего внука и написала о ней как о замечательном, умном и пытливом человеке, интересной наружности, который вызвал в ней глубокое уважение. Видимо, Сережа выбрал себе подходящую жену, но только для того, чтоб умереть. Внуку несколько лучше. Ирина Михайловна собирается приехать в Москву для его лечения.

Мой дорогой Гогус,

От тебя пришло два письма, одно за другим. Первое из санатории — полное жизни и надежд, второе из Казани с тревогой о детях. И мне стало так грустно, грустно за тебя, милый мой мальчик.

Верь в то, что тяжелые времена близятся к концу. Москва со своими постоянными салютами в вечерние часы такая праздничная, такая полная надежд[839]. Я жду салюта об освобождении Киева, куда мы с тобой так хорошо когда-то съездили. Что-то сталось с моей старушкой Марусей[840]. Жду салюта с замиранием сердца, салюта — об изгнании врага из моего города Пушкина.

Напишу теперь не о том, что я жду, а о том, что уже есть у меня. Это внук. Малышка так поправился, и где — осенью в Москве. Так пополнел и даже порозовел. Такой веселый. Катаю его на спине верхом, он так лихо гарцует и таким веселым заливается смехом. В квартирке (одна комната перегорожена на три) много зеркал. Я подвожу его по очереди к каждому, а ему так нравится его вид всадника. Подвожу его и к портрету Светика, он тянется к нему поцеловать, тычет рукой, говорит — «папа»! Весело встречает «деда», а провожая, иногда всплакнет. А мне, Гогус, и самому хочется всплакнуть. После всех моих утрат — страшно вновь полюбить так, как я любил ушедших из жизни. Беспокоит меня и его мать. Она служить не может, т. к. не хочет сына отдавать в ясли. Она донор. Вот и все. По-прежнему чуждается моей помощи. У нее какой-то poin d’honneur[841] — все сама. Она милая и значительная, но и скрытная, непонятная. Со мной очень хороша.

Диссертацию я кончил, но много доделок, переделок. Если бы было прилично, поставил бы эпиграфом слова Достоевского: «Будучи больше поэтом, чем ученым (у Достоевского — художником), я вечно брал темы не по силам себе»[842]. Весьма встревожен перемещением нашего Музея в Библ. Ленина в качестве ее отдела[843]. Ну, авось образуется.

Софья Александровна шлет тебе привет, всегда читает твои письма и очень всегда сочувственно беседует со мной о тебе. Служба ее мало удовлетворяет, но делать пока нечего. Хотелось бы работать по специальности. Привет Вам от нас.

Милый Гогус, получил твое письмо со снимками с маленького Алеши. Спасибо. Твое описание быта очень удручающе, но я рад, что за всеми тяготами в тебе живет сознание святости этого дела для тебя.

Не могу удержаться, чтобы не привести тебе три суждения о детях Достоевского. «Дети самое главное дело в мире». «Они очеловечивают нашу душу одним своим появлением». «Маленькие, маленькие и вечно бегущие ножки». Вот боюсь, что последнее ты не очень оценишь, т. к. сейчас не тот быт, когда радуешься «вечно бегущим ножкам».

Хочу сегодня тебе хотя и не много, но по существу написать о себе. Всё же я сознаю это, и моим главным делом в жизни была семья, и, когда она рухнула, осталась ничем не заменимая пустота, ощущение какого-то конца всей жизни. Ты знаешь, какая была моя семья, ты не забыл Татьяну Николаевну. И я считал, что то, что осталось, — это только эпилог. Но эпилог затянулся. Вот я и хочу тебе, милый, сказать, как я ощущаю себя и свою жизнь теперь. Если б я сейчас был на фронте — слитый действием со всеми несущими на себе бремя войны не бытом, а кровью — я бы чувствовал, что дышу воздухом истории. Теперь же я доволен непосредственно своей жизнью, я дорожу своей теперешней жизнью, у меня интересная работа, друзья, родные. С интересом встречаю, как в юности, каждый день. Мы не голодаем, жизненный минимум обеспечен. Мне для себя — в узком смысле — желать нечего. Итак, я жизнью доволен, но собой я недоволен. Во мне большая усталость не воли (я очень много работаю и много успеваю), а усталость души. Мне хочется свой досуг тратить сидя на диване с книжкой или с думой своей — чаще всего с воспоминанием. И я чувствую, что это усталость от жизни, жажда покоя, noli me tangere — ведь это же эгоизм. Я это понимаю — вот почему я недоволен собой. Может быть, меня устроят в санаторию (у меня был сердечный припадок) и после лечения я как-то проснусь — а теперь или напряженная, живая и интересная работа, или какая-то дрема души, когда я предоставлен самому себе. Люблю сходить к внуку, смотреть на него, играть с ним и с болью, какой-то глубокой грустью думать о том, что все могло бы быть иначе. Люблю в тишине провести праздник дома с Софьей Александровной за работой, чтением и беседой. Сердечный привет.

Милый Гогус, ты, очевидно, не получил мое письмо. Получил от тебя уже два из Казани, очень огорчившие меня. Вернулась ли твоя Таня и оправдались ли твои надежды на улучшение вашего быта, связанные с ее возвращением?

Посылаю тебе номер «Литературы и искусства» с моей статьей[844]. Я хочу тебе ею напомнить нашу чудесную поездку в Киев в конце 1923 года. Семью моих родных, такую радушную, нашу вечернюю прогулку в Кирилловскую церковь со старинными фресками и новыми фресками Врубеля[845], сумерки (тут неприятные воспоминания — собака, укусившая твой кожух), Подол — Владимирскую горку и Софийский собор… Это было незадолго до рождения моей Танюши.

Сейчас я своей текущей жизнью доволен. Много интересной работы. Тезисы моей диссертации приняты в Институте Мировой литературы очень сочувственно[846]. Так рад приезду Татьяны Борисовны. Но собой я недоволен. Очень развилось желание сжаться — жажда покоя. Надеюсь, что это пройдет — в этом что-то эгоистичное. Посылают в санаторию. Хорошо бы отдохнуть. Внуком очень доволен. Сижу с ним, играю — он всегда приветливо встречает и с недовольством, а то и с плачем провожает, а я гляжу на него и думаю — как бы все это было совсем, совсем иначе.

Ну, мой дорогой мальчик, твой старик тебя обнимает.

Милый Гогус, получил оба твои письма (в одном конверте). Ты легко представляешь себе, как я был огорчен содержанием второго. Ты пишешь с такой горечью о нарастающем чувстве одиночества. А я так надеялся, что возвращение твоей Тани — тебя подкрепит и ободрит. Боюсь я только, что и ты от всех трудностей столь непомерных твоей жизни — стал раздражительнее и оттого труднее найти взаимное понимание.

Вспоминал тебя 19^го. Приезжала Софья Александровна, и мы чудесно провели день. Ведь и она живала в Болшеве. День был облачный. Знаешь, такой зимний, серенький, тихий и мягкий день. Получил телеграмму от Ирины «и Светика», что ужасно меня тронуло. Написала мне к этому дню и Алиса, она ведь заболела в Москве, и я навещал ее в больнице. Письмо ее еще было из Москвы. Ей очень тяжело. У «Трагической Алисы», как, помнишь, ее еще называли, ведь все в жизни разрушено. А своего нового не создано ничего — только наука да товарищеский круг. Но ведь и это сейчас почти ей недоступно.

Перед отъездом сюда читал заключительную (и самую важную) главу[847] своей диссертации проф. Томашевскому, надеясь, что он будет моим оппонентом. Этот очень скупой на похвалы критик сказал мне, что на основании уже этой главы он, защищайся я в у-те, — поднял бы вопрос о предоставлении мне сразу степени доктора[848]. А вот мои оппоненты — которых мне дает Институт Мировой литературы, совершенно чужды урбанических интересов[849], и я далеко не уверен, что получу даже степень кандидата.

Здесь первые дни недели еще работал над диссертацией, а сейчас полностью отдыхаю.