Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 88)
Я на эту рецензию написал в из-во «Худ. Литер.» резкий ответ, но заранее уверен, что участь моей книги решена[824]. Я даже не получаю 25 % — которые когда-то выдавали как аванс, и это несмотря на «гарантийное письмо». Хотел писать сперва о неприятном, а потом о хорошем, но неприятное заняло слишком много места. Хороши эти твои письма. Я так рад, что рассеялись грозные тучи опасных болезней над твоей семьей. От всей души мы оба радуемся за вас и за ваших малышей. Очень ты был мне близок и дорог всем, что писал мне в своих письмах. Всего, всего тебе тихого, светлого, ласкового, теплого.
Милый Гогус. Посылаю тебе на молоко. Знаю, что мало, но хочу, чтоб ты знал, что я волнуюсь о тебе. Пиши о здоровье и о семье.
Дорогой мой Гогус,
Где ты, дома ли, в санатории ли? От тебя нет вестей уже давно, что не может не беспокоить. Послал тебе 200 р., дошли ли. Я все же получил из Из-ва 25 % за работу и смог послать тебе, сестрам[826] и Софии Александровне. Когда она вернется, не знаю. Так тревожно за нее, и так тоскливо без нее. Но с бытом (весьма нелегким) я все же справляюсь неплохо, даже собираюсь писать диссертацию на тему «Петербург Достоевского».
Поразмыслив, отказался от герценовских тем. Костяк книги я построил. Не знаю только, будет ли реальная возможность работать!
Сейчас на мне не только служба, но и все продуктовые очереди, уборка, стирка, огород. Разные хлопоты. Закончились с Ин-том, теперь об освобождении от кандидатских экзаменов, об посылках с оказиями для Софьи Александровны и т. д. и т. д.
Но меня спасает это напряжение воли на текущее, от грустных дум. Ты знаешь — в конце 1930го года — я чувствовал себя по-хорошему созревшим для смерти. Как-то все заложенное в меня, в мою жизнь внутри было понято, осознано как завершенное.
Теперь этого нет.
С тех пор многое вошло в мою жизнь, что еще не нашло завершения. Но теперь есть другое. Теперь я чувствую себя созревшим для смерти — всеми пережитыми страданьями. Это уже другая зрелость, но все же зрелость. А жизнь люблю, а прожитую мною — благословляю.
День смерти Татьяны Николаевны провел в тиши — за городом. В этот день вечером писал о Светике.
Пиши о себе и своих.
Всем привет.
Дорогой мой Гогус, давно не писал тебе. Задержала фотография. Она теперь готова, но получу ее лишь 24го/I, когда отправлю это письмо. Не знаю, удовлетворит ли она тебя. Это имение Тургенева Спасское-Лутовиново. Иван Михайлович все же по ней вспоминается очень живо, а это главное[827].
Как меня беспокоит твоя семья и твое здоровье. Пиши хотя бы открыточки. Хочется верить, что это последняя военная зима. И наше грандиозное наступление залог этому.
Сейчас вся тягота быта легла на Софью Александровну. Я служу и прирабатываю по договору, т. к. денег не хватает. А главное — работаю упорно над диссертацией «Петербург Достоевского». Том за томом перечитываю все труды, литературу о нем лучшую, Бальзака и Диккенса. Задачу ставлю широко. Много новых идей. Софья Александровна очень сейчас довольна, как складывается наша жизнь. А я был бы тоже в личном плане доволен, но мысль о Танюше и тете Ане мне не дает покоя…
Ну, на сегодня довольно, мой милый Гогус. Перецелуй за меня ребятишек. Привет от нас твоей Тане и поздравление с Татьяниным днем.
P. S. Татьянин день.
Письмо из‐за снимка задержалось.
Сидел один вечером. Софья Александровна ушла к Тане (племяннице). Перечитывал старые письма и много пережил; опять:
Надо тебе еще о многом написать, но уж до другого раза.
Пришла твоя открытка.
Бедняги, как тревожно за вас! Что-то очень грустно вышло. Но это не мрачно. Грусть у меня светлая. И о своей жизни думаю хорошо. Вот и елочка — маленькая, достояла, согласно обычаю моей семьи, до Татьянина дня — в который и пишу тебе, милый.
Дорогой мой Гогус,
Получил ли ты наконец посланный снимок (увеличение) Ивана Михайловича, Татьяны Борисовны и меня в Спасском Лутовинове — имении Тургенева. Боюсь, дошел ли он. Послал, конечно, заказным. Ты помнишь у Тургенева: «Сожмись и ты, старик, уйди в себя и там, на дне своей души, ты найдешь свою жизнь во всем ее благоухании», я очень исковеркал конец этого стихотворения в прозе — «Старик»[829]. Так я жил после смерти Светика и утраты Танюши. Не жил, а доживал жизнь, замкнувшись в себе и много работая. Но вот жизнь опять позвала меня.
Я получил письмо из Фрунзе от Ирины Вельмонт[830]. Она сообщила мне, что в начале войны стала женой Светика. Что он, боясь волновать меня, скрывал это до окончания Ин-та. Ему оставался год (выпуск ускоренный). Письмо очень хорошее. Главное — у нее сын. Прислала его портрет.
Она увезла ребенка, он едва не умер от воспаления легких, но ей удалось спасти его. Письмо значительного человека. Я послал Ирине портрет Светика и просил ее сообщить мне об условиях своей жизни. Долго ждал ответ. Приблизился день смерти Светика (7го/II — это праздник «Утоли моя печали»). И вот накануне пришло ее второе письмо. (Первое — было мне именинным подарком.)
Маленький Светик опять тяжело болеет. Я плакал над ее письмом навзрыд, и как я благодарен ей, что опять мог так плакать. Сделаю из письма выдержки, касающиеся моего Светика. «Я была счастлива, была, правда, дни, счастливые дни, озаренные светом нашей любви, были недолги, но разве наш сын — это не счастье? Знакома я была со Светиком давно, у меня часто собирались, читали стихи, рисовали. И вот однажды пришел Светик… Это смешно, но сблизил нас маленький портрет Достоевского на моем письменном столе. Это мой любимый русский прозаик, я хорошо знаю его, могу без конца читать и перечитывать. Светик тоже в то время читал Достоевского — это сблизило нас, часто-часто мы целыми вечерами читали друг другу вслух бессмертные строки. Достоевский был прочитан, читали Чехова, Шиллера. Днем часто ходили в парк, писали этюды… Но больше всего любила, когда Светик рассказывал о своем детстве. Какой-то особой теплотой загорались его глаза, особенно звучал голос. Мальчик унаследовал от папы его замечательную улыбку, за которую можно простить все, все отдать». Как тревожно за них, за тебя и твоих, милый.
Дорогой Гогус. Вчера получил твое письмо. В этот день я решил послать твоей Тане телеграмму, т. к. очень волновался из‐за отсутствия ответа. Не сочти это за упрек. Отвечу на твои вопросы.
Зовут моего внука — Михаил — в честь отца жены Светика, но она пока зовет маленького Светиком[831]. Малыш родился после смерти отца. Теперь ему около года. Я получил от Ирины Михайловны еще коротенькое письмо с известием, что ему лучше, и опять томительное молчанье, усугубляющее мою тревожную тоску, тоску о Танюше.
Чувствую, как ты бьешься в жизни. Мало у тебя было тихих и светлых полос. Но зато ты узнал теперь многое, без чего нет полноты жизни. Сейчас близится весна — вспоминаю обострения в эту пору болезни Татьяны Николаевны, и тревожно делается за тебя. Ты писал, что опасался, что у Светика было только «приключение». Ты, может быть, и прав, что опасался этого. Но я верил, что он наш сын и стоит под знаком общего закона (commun laws?)[832]. Может быть, эта вера — остаток моей желторотости, но мне было бы очень тяжело расстаться с ней.
Пишу мало. Весь день (сегодня мне дали за воскресенье — выходной) главу о Диккенсе для диссертации[833]. Писал с жаром, читал Софье Александровне. Она очень одобрила.
Меня назначили Ученым секретарем Музея. Сейчас готовится выставка «Литературные места, захваченные фашистами». Среди них нашел бесконечно любимое Детское Село. День кончается. Голову клонит к подушке.
Обнимаю тебя, мой милый мальчик. Привет тебе от Софьи Александровны, и тебе и жене.
Дорогой мой Гогус,
Как печально было твое последнее письмо, как взгрустнулось мне, что я далеко от тебя и не могу потрепать тебя по голове. Так представилась твоя понурая голова с рыжеватым хохолком.
Часто думая о тебе, я переношусь в свое прошлое 1918–19 годов, когда и у меня была семья, когда был так труден наш быт. Но я чувствую, что тебе неизмеримо тяжелее. Что нет у тебя того света, который рассеивал тьму. Он у меня был. В годовщину смерти Светика я перелистывал записи моей Тани, письма Светика и Танюши, мои старые записи о Таточке и чувствовал, что мне были даны такие сокровища, которые неподвластны никаким разрушительным силам. Хорошо ли это, что пишу об этом тебе, словно призываю тебя найти в себе этот свет, побеждающий тьму. Я, конечно, понимаю, что не только во мне был этот свет, и не моя в том заслуга. Но ведь и ты в какой-то мере знал этот свет. Больнее всего отозвались во мне твои слова — и «домой не тянет».
Вижу, как ты устал, мой милый мальчик. И мне так тревожно за тебя. Об внуке с тех пор, как я писал тебе, известий нет. Написал во Фрунзе к своим хорошим знакомым, чтобы они познакомились с Ириной Михайловной и написали о ней и о маленьком.
Последние две недели провел очень содержательно, по-старому, по-мирному. Праздник весны встретили очень хорошо. Сегодня работал опять над диссертацией. Написаны главы: 1) Рождение большого города, 2) Урбаническая литература Франции 30х–40х г. XIX в., 3) Париж Бальзака, 4) Лондон Диккенса. Остались небольшие доделки. После этого перехожу к Петербургу. Вчера у нас были Томашевские[834]. Ирине Николаевне читал свою работу «Диккенс и Достоевский». Недавно выступал на Съезде краеведов с докладом «Краеведение и литературоведение». На днях — избран в члены Союза писателей[835]. Сейчас это очень трудно. Из 21 кандидатуры — прошло только 4. Не пишу о быте, т. к. он вполне пока терпим. Обо мне не волнуйся. Было бы тебе легче. Привет вам от нас обоих.