Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 86)

Ты спрашиваешь меня о Софье Александровне. Она много работает и в Пушкинском музее, и помимо него (читает лекции, пишет разработки, комментарии и т. д.). Пока мне еще не удается серьезно облегчить ей работу. Мой заработок пока — едва хватает для отправки детям. Живем мы очень хорошо, много интересного и содержательного. На август собираемся в Верею, где очень хорошие перспективы. На сентябрь в Ленинград (Софья Александровна до 15^го). Вот наши планы. Из Вереи надеюсь выслать Павлуше — сахар. Привет твоей Тане.

У нас ремонт кончился. В комнате стало очень хорошо.

С Новым годом, дорогой Гогус, от тебя так давно нет никаких известий. Последнее было письмо с фотографией Павлика (очень нам понравившегося).

У нас гостила Танюша, 5 раз побывала в театрах и 1 раз на концерте Вагнера. Гейнике специально возил ее в Театральный музей. Она всем очень нравится. Девочка она приятная и хорошая, малость балованная. Теперь жду Сережу.

Ивану Михайловичу лучше, он в Санатории в Петергофе. Его быт и состояние домашних много лучше. У Татьяны Борисовны родилось сразу 2 внука — назвали в честь дедушек — одного Михаилом, другого Алексеем[798].

Привет от нас вам обоим.

Дорогой мой Гогус,

Сегодня день рождения нашего Ивана Михайловича. А его уже нет. Вчера пришла телеграмма «Сегодня утром Иван Михайлович внезапно скончался».

Ты, Гогус, далеко, ты не можешь ни при каких обстоятельствах поспеть к похоронам. А я лишен этого из‐за того, что уложен по бюллетеню на 5 дней из‐за сердечного припадка.

Эта невозможность совершенно надрывает меня.

А ведь ровно 10 дней тому назад я сидел у него в его новой, тихой квартире. Была его семья, была Татьяна Борисовна. Он был светел, ласков, шутил. Прости, писать больше нет силы.

Ты не огорчайся, что Иван Михайлович последнее время тебе не писал. Он писал очень редко и своим старым друзьям.

О тебе он меня всегда расспрашивал с большой симпатией. Привет от нас твоей Тане. Поцелуй Павлушу.

Дорогой Гогус, я совершенно недоумевал, что означает твое молчание. Твое письмо с карточками получил. Павлик — это маленький Гогус. Встряхивает ли он хохолком.

Прости, что пишу только открытку. У меня совершенно нет того душевного досуга, без которого нельзя писать писем.

Иван Михайлович умер в ночь на 16^ое, после мирного трудового дня. В 11^ч. он кончил работать над Тацитом и лег спать[799]. В 3 ночи проснулся от сильной боли в сердце. Вызвали скорую помощь. Вспрыснули пантопон. Боль стихла. Он сказал: «Ну вот теперь я усну!» Повернулся на бок, вздохнул и скончался. Хоронили его очень хорошо. Гражданская панихида[800] была в университете. Сережа мне хорошо ее описал.

Привет от нас обоих.

Сердцу моему после лечения лучше.

Дорогой Гогус,

Уже так давно нет от тебя вестей. Беспокоюсь о тебе и о твоей семье. У меня гостила Танюша с тетей Аней. Сережа приехать не смог. Он кончал экзамены.

Я очень много работаю — все еще на Лермонтовской выставке. Софья Александровна тоже много работает.

Сердечный привет от нас.

Дорогой мой Гогус, я уже думал, что потерял тебя из виду, так долго не приходило от тебя ответное письмо. Нам до сих пор никуда не удалось выехать. А становится все труднее, а от этого тревожнее. Напиши нам, есть ли какие-нибудь возможности устроиться, хотя бы и плохо, в Казани? Софья Александровна сокращена, я еще нет. Из-за сердца мне дали отпуск, но я никуда не могу выехать. Одно время очень страдал от бессонницы, теперь сон лучше.

Последнее время все думаю, и так тревожно, о своем, о нашем с тобой родном городе и о своих детях и старых друзьях. Последние события примирили меня со смертью нашего Ивана Михайловича. Сердечный привет вам обоим от нас обоих.

Дорогой Гогус, от тебя уже давно нет вестей. Как здоровье? Как твоя семья? Мы получили вчера письма из Ленинграда от 18^го от Татьяны Борисовны и Сережи. Пока все благополучно. Сережа был накануне в Детском. Я так продолжаю называть свой город, т. к. это город моих детей. Все же на душе очень, очень тревожно. Я после отпуска, который я имел по болезни сердца, я приступил опять к работе. Сейчас мои темы 1) «Петербург — Ленинград в художественной литературе», 2) «Всеславянское единство»[802]. Софья Александровна почти без работы. Она сокращена и пока имеет временную работу. И то хорошо. Как растет Павлик. Напиши о нем подробнее.

Привет от нас вам обоим.

Сережа пишет: «Единственно, что может удручать, это то, что ты там, в Москве, волнуешься о нас».

В Казани друг Ивана Михайловича академик Д. М. Петрушевский[803]. Может, зайдешь к нему? Ново-Сибирская, № 6.

Милый Гогус,

Что с тобой, отчего нет ответа на мои письма? Сережа мне пишет. С ним в общем все благополучно. По письмам я не очень доволен, не только я, но даже София Александровна. О Танюше и тете Ане ничего не знаю. Они остались в Детском. Беспокоюсь ужасно. Я работаю по-прежнему в своем музее. Прошу тебя получить и выслать, если будет возможно, мне деньги из Из-ва Академии наук. Казань. Баумановская. Дом Печати. Надо обратиться к старшему бухгалтеру т. Рудину[804]. Как тебе известно по Тургеневу, Рудины не очень приятны в денежных делах[805], но все же я надеюсь на получку. Если можно — перешли мне, если нет, оставь их себе. Сумма около 400 рублей.

Как твой Павлик? Мне очень приятно, что я имею ваши фотографии.

Екатерине Ивановне все нездоровится. Татьяна Борисовна пишет, что Мария Сергеевна всегда расплывается в улыбку, когда говорит о Светике. Он у них часто бывает и, видимо, вносит известную радость. Сам он несколько раз писал о них.

Я сейчас работаю над темами Петербург — Ленинград в художественной литературе и Москва в худ. лит. Это для серии героические города.

Пиши же мне, милый Гогус, не забывай своего старика. Привет — жене. Поцелуй — сыну.

София Александровна меня бранила, что я просил тебя попробовать получить мои деньги в Из-ве Академия. Если это оказывается трудным, я беру свою просьбу назад. Мне ведь все же не совсем ясна твоя жизненная нагрузка. Прости.

Если ты еще там сможешь быть, отыщи Татьяну Сергеевну Навашину. Это друг моей первой юности, с которой я играл в рыцари. Скажи ей, что ты мой друг и ученик, скажи, что я заходил к ней, и расскажи обо мне что знаешь.

Когда я писал о героической жизни, я думал о Татьяне Николаевне и ее сестре. Впрочем, обе они способны и к героической смерти.

Еще раз сердечный привет тебе и твоей растущей семье от нас обоих.

Милый Гогус,

спасибо за письмо. Уж и не знаю, поздравлять ли тебя с ожиданием братца или сестрицы твоему Павлику. Уж очень трудное время. Во всяком случае, от души желаю вам обоим, чтобы новая жизнь принесла вам новое счастье. Очень обеспокоен обострением твоего процесса. Как ты теперь можешь лечиться.

Мне очень тяжко. Последнее известие от моих из Пушкина от 26/VIII, об них последние новости в письме Сергея от 10/IX, последнее письмо Сережи от 11/Х, последние известия о нем от 26/Х. Совсем истомился. Да и жизнь совсем замерла.

Привет вам от нас обоих.

Мой дорогой Гогус. Пишу тебе в очень тяжелую минуту жизни. Сегодня вернулись деньги из Детского Села, посланные мною Танюше 19^го сентября. На бланке пометка — 16^го октября, г. Пушкин. Деньги вернулись из‐за того, что на вызов в течение двух недель никто не пришел.

Из Ленинграда имею только телеграмму-молнию от Сережи — «Здоров, целую». О Танюше ничего. Молчит о ней и Татьяна Борисовна в своих открытках. Что это значит! Если они знают что нибудь трагичное, то разве можно скрывать. Но они даже не пишут, что ничего не знают. Они просто молчат. Я помню, как Татьяна Борисовна мучилась, что на 3 дня задержали известие о смерти Татьяны Николаевны, для того чтобы избегнуть сообщить мне об этом телеграммой. Попутчик занес мне письмо с этим известием от Ивана Михайловича. Но что же все это значит теперь. Я перечитываю открытки Татьяны Борисовны по несколько раз, стараясь угадать по тону их, что она что-то скрывает, но ничего не могу почувствовать: тон совершенно спокойный. Тебе может показаться странным, что я, мучась при мысли о судьбе Танюши и тети Ани, могу все же горевать и о дневниках Татьяны Николаевны и о ее письмах. Но ведь в них сохранилась частица ее жизни, ее души!

Я чувствую, как все сильнее сгущаются сумерки моей жизни. Смерть близких — разрушает грань, отделяющую нас от смерти. Я этим объясняю свое полное спокойствие во время тревог, даже во время, когда я слышу взрыв фугасок. Раз, идя по улице, я услышал ее свист, она взорвалась в соседней улице. Куски асфальта перелетели через многоэтажный дом и падали на ту улицу, где я лежал. Я думаю, что героизм жизни много значительнее героизма смерти. Я, конечно, не хочу сказать, что жить — это героизм, нет, я хочу сказать, что бывает жизнь героическая и такая жизнь ценнее героизма смерти.

Мне все вспоминается встревоженное лицо Танюши, когда мы переходили внутри метро по эскалаторам. Горели синие огни, и спешно перебирались красноармейцы. А Танюша прижималась ко мне и говорила: «Мне жутко». Бедная, сколько ей пришлось натерпеться. От пламени страданий в душе откладывается какой-то пепел, и от него последующие муки уже не горят, не жгут так, как первые. Я вспоминаю себя в 1919 и 1929 гг., и теперь какая-то в основе тупая боль, какая-то засыпанная пеплом.