Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 84)
Меня задерживают в Малеевке еще на две недели. Ваши советы принял к сведению и исполнению. Очень тянет к работе. Сердечное спасибо и привет.
Отдыхайте и набирайтесь сил.
Охотно возьмусь подготовить к печати письма оставшихся «2 Саш» к жене Герцена. Но мне нужно отношение в Рукописный отдел Библиотеки им. Ленина от нашего издательства. Очень желательно, чтобы Вы лично позвонили т. Олешеву — директору Библиотеки (для печати очень туго дают разрешения).
Относительно внука старосты имения Герцена думаю, что ему самому следует написать вводную статью. Это сделает публикацию еще более интересной для читателя.
Я ему составил план такой статьи, и он обещал в ближайшее время ее представить. Если он не справится, то напишу я, но, думается, он это сумеет сделать.
Воспоминания его дедушки, не связанные с Герценом, интересны сами по себе. В них показан отрыв крестьянина бывшего крепостного от земли, его скитания по России в качестве плотника, его повышение квалификации (он становится железнодорожным мастером). Интересны детали: сватовство и свадьба. Ведь таких воспоминаний в литературе очень мало.
Получил вчера Ваше письмо и спешу ответить, чтобы письмо застало Вас до Вашей поездки «Вниз по матушке по Волге»[761]. В этом письме вновь я ощутил Вашу «заботу о человеке», ту заботу, которую я всегда ощущал в отношении себя и ценил в Вас в отношении других. Перечитываю Ваши письма, которые Вы писали мне во время моей тяжелой болезни. Вспоминаю и то время, когда Вы были директором созданного Вами музея, как лучшее время в его истории.
Желаю Вам хорошего путешествия,
С сердечным приветом,
От Вашего брата узнал, что Вы все еще больны[762] и находитесь в санатории в Барвихе. Спешу хоть чуточку искупить свой застарелый грех неписания Вам писем, Вам, столь внимательно относившемуся ко мне и в беде, и в трудах, и в болезнях. Простите меня. Со времени кровоизлияния в мозгу у моей жены, ставшей инвалидом (у нее непроходящее расстройство речи)[763], жизнь моя осложнилась во всех отношениях.
В ближайшие дни надеюсь увезти ее на берег Балтики в курорт Паланга.
Читали ли Вы новый том «Литературного наследства», посвященный Герцену. Там большая моя публикация и подбор иллюстраций (частично с Н. Д. Эфрос)[764]. Оттисков пока не получил. Моя жена вспоминает Вас всегда, как и я, с благодарностью.
Будьте здоровы и, как всегда, бодры.
Вы вправе возмущаться мною. Дело в том, что я в течение месяца находился в блаженном неведенье о делах мира сего. За много лет впервые я позволил себе полный отдых. Я жил с женой на берегу Балтийского моря близ Клайпеды. По возвращении в Москву, просматривая кипу накопившихся газет, встретил теплую заметку о Вас в «Литературной газете» и устыдился, что вовремя не вспомнил о Вашем празднике.
Мне не приходится желать Вам бодрости. Вы всегда полны ею и в отношении личного, и в отношении общего. А Ваш долгий жизненный путь должен внушать Вам отрадную мысль о его значительности.
Вот почему я ограничусь пожеланием Вам здоровья, дабы этот жизненный путь был как можно длиннее.
Всегда вспоминающий Вас
с чувством глубокой благодарности
Дополнение
Н. П. Анциферов — Б. В. и И. Н. Томашевским[765]
Дорогие Ирина Николаевна и Борис Викторович[766],
Спасибо за память и привет.
Пишу Вам (кому же писать!) в очень тяжелую минуту. У меня кружится голова, и такая тяжелая.
Я прочел статью «Смердякова» о Достоевском в «Новом мире»[767]. Вы знаете, как мне чужды порывы ненависти. Но это же одна из тех свиней, в которые вселился бес[768], мелкий бес, но эта разновидность свиней, она в воду не бросится, а будет жиреть и физически, и духовно и процветать.
На днях я защитил свою работу о «Братьях Карамазовых», но сегодня я должен сказать зав<едующему> отделом, возглавляющему группу, работающую над Достоевским[769], что я работу свою менять не буду, что я в корне не согласен с почтенной критикой, и пусть они делают с моей работой что хотят, а я могу уйти из Музея и очистить свое место, может быть, я его действительно грязню, и высоко моральные и честные люди, как Ермилов, могут его омыть после меня, рекомендовав подходящего им преемника. Но куда уйти? Писать статьи, книжки и беседовать с редакторами? Ведь Вы, Ирина Николаевна, достаточно насладились с «Тавридой».
Я кончаю, простите, не помню, что пишу, надо прийти в себя.
Всего светлого.
Н. П. Анциферов — Э. А. Полоцкой
Я уничтожил свою работу о суде, с моей точки зрения, очень важную для раскрытия идеи Достоевского. «Укороченную» тему «дитё» положил в витрину к автографу «чтоб не плакало дитё».
Вот содержание витрины:
1) «Русский вестник» с воспоминаниями крепостной — раскрыт на тексте о травле мальчика,
2) на другой странице короткий текст из рассказа Ивана (и прилагается),
3) автограф («расстрелять»).
Прошу текст не сокращать — т. е. сохранить слова «Я сказал нелепость, но…». Если их снять, то мы припишем Достоевскому нелепость. Получится, что он сторонник смертной казни. Кстати, я уверен, что он — если б дожил он до казни Ал<ександра> II, то так ли протестовал бы против предстоящей казни террористов, как его последователь Вл. Соловьев, написавший соответственное письмо новому царю и публично выступивший за прощение террористов.
4) Дневник писателя, раскрытый на деле Джунковских, на другой странице,
5) текст из «Бунта» Ивана Карамазова,
6) Ф. М. Достоевский 1877 г.,
7) наброски Братьев Карамазовых о романе о детях,
8) текст — замысел романа о детях,
9) набросок плана, относящегося к суду и кошмару со словами «Чтобы не плакало дитё»,
10) рядом текст «Почему стоят погорелые матери, почему бегут люди, почему бедно дитё, почему голая степь?» (из сна Дмитрия Карамазова),
11) письмо о кошмаре Ивана Карамазова,
12) Лизу, как героиню 2го романа.
Соглашаюсь с включением текста Репина[771].
Против текста Елисеева, т. к. подобные отклики современников редко бывают авторитетными[772]. Вспомните, что писали о «Войне и мире» или «Анне Карениной». Стыдно читать. Если хотите, положите раскрытую статью «О Карамазовщине» Горького[773], но она в Музее Достоевского не сделает ему чести.
На этом я кончаю. После прочтения Ермилова я Вам сказал, что с ним я не согласен, делайте с моей работой что хотите, но я уже не буду считать себя ее автором. Я пошел на большие уступки, т. к. хотел помочь Вам, но моим уступкам есть предел. Вспомните, когда был внутренний просмотр, Абрам Александрович[774] потребовал 1) снять тему прокурора. Я согласился, 2) включить Ивана и Алешу — я согласился. Теперь требует убрать все. Я пошел и на это. И еще поразительнее — Абрам Александрович поставил вопрос, не убрать ли изумительных актеров МХАТа (но поддержки не встретил даже в комиссии). Этот спектакль был одной из вершин МХАТ’а[775]. Это что же, в угоду Горькому? А я думаю, что смог бы с ним легче договориться, как когда-то без труда договорился с ним, когда он был редактором моей книги о «Ламеннэ»[776]. Т. е. договориться не о карамазовщине, а об исполнителях спектакля.
Итак, я вижу, предела требованиям нет. Но есть предел моим уступкам. Я свою работу по плану кончил. Если последуют дальнейшие требования, я скажу комиссии, что от авторства данной экспозиции отказываюсь[777].
Ермилов от Достоевского оставил только талант-обличитель. И это — в мировой праздник русского гения Достоевского! Я думаю, что из‐за этого нашему музею (т. к. мы, как я убедился, по Ермилову работаем) неприятности не будет, т. к. посетители вряд ли это поймут при тех беглых обзорах, которые будут иметь место в юбилейные дни.
Но я хочу напомнить Вам, что Достоевского сравнивают с Шекспиром, и вот в его творениях стали бы выискивать, где он — за «дом Ланкастеров», и где — за «дом Йорков»[778], и под этим знаком писать о гении!
Вы подумайте, в теме суда Достоевский ставит огромную проблему суда совести. А ее свели к делу «Верочки». Что это, мол, протест его против суда присяжных. Да ведь ему жилка эта не дала себя оплести красноречием «аблаката — нанятой совести».
Теперь о «Карамазовщине», как подана она, в оценке Ермилова, Дмитрием. Его мука при мысли, что он — неистовый, убил Григория, обойдена молчанием, обойдена молчанием и его готовность, восторженная готовность, устраниться, когда «вспрыгнет солнце». Все это выпало, а с этим вычеркнут и Достоевский.
Я уже не говорю о том, что тема патриотизма снята, что замечательный проект Русской Истории (письмо к Майкову)[779], что призыв Достоевского помнить Куликово поле, изучать «Слово о полку Игореве» — все это пропущено, и, наконец, мой текст за мир и единение народов (судьбой которого интересовался В. Вл. Виноградов[780]). Обо всем этом я молчал (о последнем — по Вашему знаку). Кстати, не думайте, что Достоевский мне близок как личность, подобно тому как мне дорог Герцен.
Обращаю Ваше внимание и на метод работы. Мы-де из‐за научной истины должны постоянно давать (насколько юбилей позволит) отпор Достоевскому. Заметьте, я не против. Ну, а могли бы мы положить рядом тексты об «Евклидовской геометрии» Достоевского[781] и отзыв Чернышевского о геометрии Лобачевского! Ведь нет!
Конечно, мне не стоит так переживать. Федор Михайлович свое в истории возьмет. Напрасно я вложил в свою работу столько страсти. Но вот в этом отношении я вижу, что все еще остаюсь в свои 66 лет «желторотым мальчиком».