Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 83)
Всегда, когда начинаешь сомневаться в дальнейшем успешном развитии нашего музея, хочется зайти к Вам, чтобы посоветоваться с Вами. Но меня всегда останавливает боязнь побеспокоить Вас.
Я очень огорчен, что мои слова были Вам неприятны, что Вы могли их как-то истолковать совершенно вразрез с моими мыслями. Там более мне это неприятно, что Вы всегда так отзывчиво относились ко мне.
С сердечным приветом,
искренне уважающий Вас
До меня дошли слухи, что Вы вновь возглавите наше издательство. Этот слух очень обрадовал всех Ваших старых сослуживцев.
Письмо Ваше получил. Я, конечно, не стал бы печатать своей статьи в другом издательстве, если бы у меня была какая-нибудь тогда надежда на возможность напечатать ее в издательстве ГЛМ. Идея сборника, посвященного Герцену, явилась у Бориса Павловича Козьмина[741] уже после того, как я сдал статью в Вестник Академии. Помните ли Вы, что это письмо к Герцену организаторов Конгресса Вы разрешили мне напечатать в «Литературном наследстве» и она не была напечатана в 1940‐м г. из‐за того, что в моей статье была цитата, направленная против немцев[742]. Мне сказали тогда в «Литературном наследстве», что с печатанием нужно подождать. Вот я и ждал 5 лет. Мне кажется, что мысли Герцена о том, что все лиги мира — пустое место, если они сами не обладают вооруженной силой, — теперь кстати напомнить. Это поняли через ¾ века.
Мои слова о том, что Герцен один только «говорил по-русски», относятся к тексту, где сказано, что Бакунин не говорил как русский и что Европа понимает нас по-польски[743]. Я не знаю ни одного русского, кто в то время проповедовал на Западе о ценностях русской культуры, кто боролся против расистских идей, направленных против русских, кто вообще перед Западом стоял на страже достоинств русского народа. Все названные Вами революционеры были хорошие патриоты, боролись за свободу и благо русского народа. Но никто из них не сделал и не сказал то, что сделал и сказал Герцен.
Разве это не так?
С сердечным приветом,
Простите, что отвечаю Вам в общем конверте и на клочке бумаги. Здесь, в Келломяках, я очень стеснен[744]. Выставку «Советские писатели»[745] считаю также весьма необходимой. Мы же должны откликнуться на 30-летие Советской власти.
Но я не имел в виду принять участие в этой работе, т. к. на мне уже очень много обязательств в отношении нашего издательства. Эту работу должен сделать наш отдел Советской литературы. И если бы даже смог за нее взяться, я думаю, они были бы очень недовольны.
Что же касается до «Летописи жизни Герцена», то к указанному Вами сроку (ноябрь этого года) я ее закончить смогу. Ваше воззвание я усердно исполняю. 6‐го намечен юбилей Михаила Павловича Алексеева[746], там будет много литературоведов и писателей. Мне будет легко, подписав, раздать приглашение во вторую очередь.
Всего Вам самого лучшего,
Могу себе представить, как Вы должны были негодовать, читая мою рукопись, лишенную сносок. Но Вы забыли, что я два раза предупреждал Вас о том, что я пока сносок не делал. Объясняется это тем, что мне сказали, что будто мою рукопись будет редактировать Иван Григорьевич. А он в качестве редактора очень много вычеркивал. И я хотел сделать сноски после его сокращений.
Что же затрудняло меня со сносками.
1. Пособия, которыми я пользовался, частично были лишены сносок, и очень трудно установить, откуда взята данная цитата. Во-вторых, у меня старое издание Тургенева, и мне хотелось дать сноски на последнее издание ГИЗа. К сожалению, я работу свою получил за 5 дней до отъезда на Рижское побережье. Мне пришлось работать в 3‐х библиотеках (нашей, Клубе писателей и Публичной библиотеке Ленина). Несколько книг я не смог получить ни в одной из них — вот почему не все довел до конца. Я очень удивлен, что не нашел в «Литературных и житейских воспоминаниях» Тургенева тех цитат, которые приведены в книгах Островского. Придется продолжить поиски.
Если Вы ничего не будете иметь против, я вставлю оставшиеся данные в корректуру. Их уж не так много.
Теперь относительно «славянобесия»[747]. Вам это выражение не понравилось, вероятно, потому, что мы теперь в самой тесной дружбе со всеми славянскими народами. И я вычеркнул этот термин. Статью в «Правде» я помню[748]. В ней была указана разница между панславистами, стремившимися к гегемонии России, и политикой славянской нашего Союза. Но так как Тургенев и Белинский спорили со славянофилами не о славянской теме, а о проблеме Запада и России, о реформах Петра, о византинизме, то я думаю, что этой темы в краткой работе о Тургеневе[749] не нужно развивать. Вот почему я ограничился тем, что включил «славянобесие».
К. М. Виноградова, и Б. С. Земенков, и А. Г. Бромберг все еще не сдали статей для сборника литературных экскурсий[750]. Все же я решил остальные работы (их 6 у меня) взять с собой и приступить к унификации, хотя это очень неприятно, не имея всего сборника.
Всего доброго,
Глубокоуважаемый Владимир Дмитриевич!
Статью Т. А. Ивановой «Лермонтовская Москва»[751] после ее переделки считаю приемлемой для сборника «Литературные экскурсии по Москве».
P. S. Желательно сделать к статье примечание редакции с указанием варианта маршрута более легкого для экскурсии. Начало у дома М. Молчановки, конец у Красной Площади перед Кремлем[752].
В связи с тем, что на меня возложена работа по трем альбомам-выставкам (Ломоносов, Пушкин, Герцен), а также несколько статей для нашего издательства, я прошу об освобождении меня от редактирования сборника «Литературная Москва»[753]. Эту работу может на себя взять Н. Л. Степанов[754].
Мне очень трудно продолжать работу по организации этого сборника также потому, что я очень занят работой в качестве ответственного лица по организации Музея XIX века.
Уважающий Вас
Направляю Вам полностью сборник «По Москве» (Литературные экскурсии).
Кое-что я еще добавил от себя, чтобы усилить политические моменты. К статье К. М. Виноградовой написал «примечание редакции», т. к. эта статья написана иначе, чем остальные[755].
Во многих местах написал «петит». В нескольких прибавил `?`: Клавдия Михайловна просит эти отрывки не печать петитом. Иллюстрации задержал, т. к. не все авторы дали нужные подписи.
С приветом,
Уважающий Вас
Василий Васильевич[756] любезно ознакомил меня с письмом, которое он написал Вам по поводу сборника «По Москве» (Литературные экскурсии).
Ввиду того, что Вас. Вас. выразил ряд пожеланий касательно «Тургенева»[757], я решил, что последний просмотр (о котором Вы писали мне) сделаю уже после всех замечаний Вас. Вас.
Что касается уже высказанных им замечаний, должен сообщить Вам следующее.
1. «Дом Совета труда и обороны» — мне стало известно, что в настоящее время этот дом занят другими правительственными учреждениями. Вывеску с указанием, что в нем находится (помимо одного из министерств), я на этом доме не нашел. Зайти и спросить не решился, т. к. со мной был очень уж неприятный случай в связи с таким вопросом.
Я решил в ближайшие дни зайти в Музей Реконструкции и истории Москвы и узнать там, как назвать этот дом.
Об этом я сообщил уже Вас. Вас.
2. Госхимиздат упомянут мной среди других издательств: «Худ. лит», «Детгиз», «Молодая гвардия», «Литературная газета». Я думаю, что в этом контексте ясно, что в этом районе можно встретить советских писателей. Среди этих литературных издательств назван «Госхимиздат», чтобы подчеркнуть, каким издательским центром оказался этот район и в наше время.
С приветом,
Уважающий Вас
Обрел снова способность писать[758]. Хочу от всей души поблагодарить Вас за то чудесное письмо, которое Вы мне прислали. Оно поразило меня не только вниманием ко мне, но и Вашим неиссякаемым мужеством жизни. Наконец-то после 3‐х месяцев я почувствовал, что силы прибыли, но ступить еще не могу. Вероятно, через месяц — поправлюсь. Когда смогу сидеть, начну работать.
Получил Ваше письмо с такими добрыми и хорошими словами к моему предстоящему выздоровлению. Но боюсь, что всю весну вынужден буду остаться в клинике. Мне уже казалось, что выздоровление близко. А тут жестокий сердечный припадок, такой жестокий, что врачи опасались за мою жизнь (я был без сознания, без пульса). Лечение мое приостановлено. А меня уже так сильно тянет к работе. Надеюсь, что Вы уже получили от Н. Л. Степанова мою рукопись.
Пишу Вам, сидя один в своей комнате в Малеевке[759].
Комната большая, высокая, чистая. Дом утопает в зелени. Тишина. Всей этой благодатью я обязан прежде всего Вам, так как Ваше письмо в Союз <писателей > произвело большое впечатление.
Мне хорошо, но знаете, уж очень тянет к обычной трудовой жизни. Особенно ценю то, что она в какой-то мере связана с Вашей деятельностью.
Привет и сердечное спасибо от нас обоих[760].
Преданный Вам
Получил оба Ваши письма и промедлил с ответом, т. к. хотел достать конверт. Вчера посылали на почту и принесли только открытки. Отвечаю на Ваши вопросы: Малеевка в 14 км от станции Дорохово, которая в 85 км от Москвы по Белорусской ж. д. Дорога от станции очень плохая.
Комната хорошая, кормят и сытно, и вкусно. Плата — 1800 в месяц (28 дней). Усадьба окружена оврагами. Она принадлежала литератору Лаврову — издателю «Русской мысли». Есть пасека. Лес — в 2–3 шагах. Грибов масса. Приносят по 40–50 — белых, есть подосиновики, подберезовики, волнушки, лисички. Сыроежки и волнушки не собирают. Здесь две реки — Руза, полчаса медленной ходьбы, Москва-река — 40 минут медленной ходьбы. Здесь слияние двух рек. Все эти грибы, и прогулки, тем более — купание — мне недоступны. Разрешают врачи гулять в пределах 15 мин. Требуют, чтобы я лежал на лежаке в тени под дубом. Уже 2 раза укладывали в кровать. Не пускают в дом отдыха в Звенигород, где меня ждет жена. Видите, я теперь старше Вас лет на 20.