Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 82)
Осужден Тройкой НКВД Московской области в 1937 г. сроком на 8 лет заключения как к/р, на следствии мне было задано 3 вопроса.
Когда я встречался с гражданкой Григорьевой, что означает сделанная ею мне записка, в которой она рекомендует мне двух людей?
Гражданку Григорьеву я знал, когда еще был гимназистом. Не встречался с нею 28 лет. В конце 1937 г. она приехала в Москву, узнала мой адрес и зашла ко мне. Я встретился с ней при выходе из квартиры, направляясь с женой в театр. Принять ее я не смог. Беседа наша длилась не более 15 минут. Она сообщила мне, что ее муж арестован, что она приехала хлопотать об освобождении, но не знает, к кому обратиться. Я сказал, что о таких хлопотах не имею понятия. Вероятно, нужно обратиться к прокурору. Вот весь разговор с нею, происходивший в присутствии моей жены. Больше я ее не видал.
Следователь показал мне записку, написанную на клочке бумаги, в которой она рекомендовала мне двух неизвестных мне лиц. Этой записки я не получил и поэтому дать исчерпывающее объяснение ее содержания не могу, полагаю, что Григорьева хотела, чтобы я дал этим лицам какую-нибудь работу, помог устроиться на службе в качестве сотрудника Гос. Литературного Музея, на работу художником, шрифтистом, фотографом. Я просил об очной ставке как об единственном средстве выяснить точно смысл записки. Мне было в этой просьбе отказано, и я был, таким образом, лишен единственного средства.
2) Кто эта Мария Васильевна, которая <
Среди моих московских знакомых я не помню носящей это имя. По всей вероятности, это служащая какой-то канцелярии или неизвестная мне сотрудница Областного бюро краеведения. Помню, что мне по телефону в конце апреля звонили о совещании Пушкинской комиссии в связи с днем рождения поэта, Пушкинским праздником в Парке Культуры и отдыха им. Горького в Москве, <
Вопросы не содержат в себе никакого обвинительного материала, и вряд ли они повлекли бы столько тяжких для меня последствий, если бы не прошлая судимость.
В 1924 г. я был сослан в Омск на три года также из‐за встречи с моим знакомым Серебряковым А. Э. (в настоящее время научн. сотр. одного из музеев Академии наук в Ленинграде). Через 2 месяца приговор был отменен, и я был возвращен к прежней работе в Ленинграде. В 1929 г. был привлечен ГПУ по обвинению по ст. 5811, а в 1930, как мне объяснил следователь, ведший мое дело в 1929 г., я был вызван из лагерей на доследование в связи с моей работой как историка, снова по той же ст. и тому же пункту (дело академиков Е. Тарле и С. Ф. Платонова). На следствии я показал, что действительно защищал интересы истории как научной дисциплины и в школе, и в краеведении.
Как известно, в те годы, до тезисов т. т. Сталина, Кирова и Жданова — школа Покровского сводила историю к социологическим схемам, отрицала и возможность объективности и боролась с интересом к прошлому своего края среди краеведов. Выпустившие против нас книгу Зайдель и Цвибак изобличены как зиновьевцы и находятся в заключении. Мои однодельцы Бахрушин и Готье — избраны в этом (1939) году в академики. А Тарле восстановлен в Академии наук. Меня, очевидно, основываясь на моей судимости, заключили опять в труд. лагерь. Я отбыл лишь часть срока заключения. Был отпущен в 1933 г. в июле «за честную, подлинно ударную работу» и награжден бланком с красными литерами. Я переехал в Москву, желая в уединении (в Ленинграде у меня было много знакомых) посвятить себя научной работе. В настоящее время три моих книги, написанных после заключения, оставлены в издательствах: «Летопись жизни Герцена», «Ярославль», «Москва 1840‐х годов». Я являюсь автором 14 книг и более 30-ти статей по вопросам истории, литературы, городоведения и экскурсионного дела.
После заключения я с новым подъемом вернулся к прерванной научной и просветительской работе. Организовал две выставки в связи с юбилеями: «Москва Пушкина» (при Московском Коммунальном Музее), «Жизнь и труды Герцена» (при Гос. Лит. Музее и Союзе Советск. Писателей). За свою работу при организации Всесоюзной Пушкинской выставки был награжден Пушкинской медалью.
После обнародования тезисов об истории наших вождей я работал с верою, что мои труды вполне соответствуют требованиям партии и правительства. Я был приглашен в Дом пионеров в Кунцеве, где руководил двумя кружками. Изучая рукописи Библиотеки Ленина и Гос. Лит. Музея, я нашел материалы, которые подготовлял к печати, обработав их в виде статей на темы: «Герцен в борьбе с предвестниками фашизма», «Герцен и предки из крепостных».
Это было прервано случайной и мимолетной встречей с гражданкой Григорьевой, навлекшей на меня подозрения.
В лагере я нахожусь с 5 февраля, 6 месяцев на общих работах. В настоящее время работаю в качестве младшего тех. учетчика работ по реконструкции моста Уссури.
Прошу Вас оказать мне содействие по пересмотру моего дела.
15 мая 1939 г.
1930–1950‐е годы
Письма Владимиру Дмитриевичу Бонч-Бруевичу[729]
Простите, что уже беспокою Вас просьбой. Хочу Вам напомнить об обстоятельствах моего дела. Во время моего первого заключения (по делу историков во главе с Тарле Е. В.) я лишился своей квартиры в Детском Селе (т. г. Пушкин). Мне оставили комнату и темный коридор, в котором сохранялась моя библиотека и в котором останавливался я во время своих поездок в Ленинград и во время моего отпуска. В комнате жили в большой тесноте мои дети и их тетя (сестра моей покойной жены). Летом 1937 г. я получил от Вас бумагу, в которой Вы поддержали мое ходатайство о разрешении мне превратить темный коридор в комнату — путем переноса части перегородки и устройства окна. Горсовет мне это разрешил, и на мой счет была создана комната. Ввиду известных Вам печальных обстоятельств последних лет в моей жизни — соседи выселили сына и всячески стараются завладеть комнатой. Предстоит суд. Сына (студента Академии художеств) взяла к себе тетя его, хотя у них теснота невероятная. Библиотека пока осталась. Мне же теперь негде устроиться во время командировок в Ленинград и, главное, во время каникул, когда месяц я живу с моими детьми. Прошу Вас, если Вы сочтете возможным, поддержать мое ходатайство.
Еще раз прошу Вас извинить меня за беспокойство
Простите, что я на несколько дней задержал ответ. Мне не хватало XVI‐го тома. В приложенной бумаге Вы найдете ответы на все вопросы. Я очень рад, что Надежде Онуфриевне[732] лучше. Мы все шлем ей привет. О своих детях я ничего не знаю. Это сейчас мое основное горе. Работаю много. Сдал в печать книгу о Москве в образах художественной литературы в ГИХЛ. У первого редактора она имела успех. Отзыв очень хороший. Не знаю, как будет дальше[733]. Вышло 10 печатных листов.
По-прежнему все мы читаем много лекций[734]. С большим интересом собираем материалы от бойцов о военных эпизодах, песни и т. д. У нас в плане выезд в литературные центры, побывавшие в руках захватчиков, для сбора материалов. Не знаю, дадут ли нам возможность это осуществить. Всего доброго. Очень буду рад, если смогу еще быть Вам полезным.
P. S. С приветом от З. Ф. Иловайской[735].
Простите, что долго не отвечал на Ваше письмо. У меня большое горе: мой сын погиб в Ленинграде. Получил это известье недавно.
Письмо писано в марте, а когда он умер, как он жил последнее время, где похоронен, я ничего не знаю. Все это еще более сгущает мрак моего горя.
Все Ваши сослуживцы ГЛМ вспоминали Вас на митинге 1‐го мая и просили передать Вам сердечный привет.
Ваше письмо очень тронуло меня. Оно мне напомнило Вашу доброту ко мне, которую Вы проявили и осенью 1937 года, и в моих хлопотах о моей комнатке (теперь, конечно, погибли и архив, и библиотека) и о многом другом[736].
Я восхищаюсь Вашей крепостью и бодростью, но сам я еще не перешел каких-то граней личной жизни, я несвободен от нее, и крушение личного невольно настраивает меня и относительно будущего недостаточно светло. Однако, к счастью, эта подавленность не подорвала моего желания работать в сознании, что работаешь для будущего. Я сейчас углубляюсь на досуге (он не велик) в эпоху Герцена. Собираюсь писать диссертацию. С прежней любовью читаю лекции в лазаретах и военных частях (в окрестностях Москвы). Во всем этом черпаю силы для борьбы за жизнь. Общение с тяжелоранеными учит многому хорошему, а то, как меня провожают[737], дает большое удовлетворение. Это мое маленькое дело, нужное жизни, нужное великим дням нашего грозного времени.
Еще раз спасибо.
Посылаю Вам, как обещал, Ваши рецензии, найденные мною в архиве. В них особый интерес представляет Ваш отзыв[738] о письмах Вырлиной, крепостной девушки, описанной в «Былом и думах».
Когда Вы были в Литературном музее на вечере памяти А. Н. Толстого[739], я выразил свою радость, что Вы не забываете нас[740]. Эти слова были Вам неприятны, и Вы ответили мне, что всегда приходите в ГЛМ как к себе. Вот это и радует меня, потому что я всегда мыслю наш музей как Ваше детище, так же мыслят все, кто знает его историю.