Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 81)
Из твоих книг перечел «Без родины». Какая значительная книга, полная какого-то индусского страдания жизни и мягкого скандинавского лиризма. Не все в ней ясно, но в ту эпоху импрессионизма к этому не стремились. Спасибо Катюше. Целую тебя крепко, моя любимушка.
Наш новый адрес: ДВК Приморская Ж. Д. ст. Уссури. Почт. ящик 210/19.
Дорогая моя, любимая моя Сонюшка, посылаю тебе еще копию одного из моих любимых писем, озаривших мою печальную жизнь. Вчера получил сразу 4 письма от тебя — последнее от 1го/XI. Как видишь, опять дошло быстро. Я надеюсь, что мои последние письма не огорчают тебя. Как бы хотелось мне повидать тебя в твоем новом вишневом платье и пойти с тобой в Художественный театр на «Три сестры» (я читал об их возобновлении). Сообщи мне, над какой именно темой работает Лёля и как ей, вероятно, трудно без знания древнегреческого языка! Меня очень огорчило, что Дмит. Петр.[717] ее принял нерадушно. Как жаль, что ей не пришлось побывать в Ленинграде и у Ивана Михайловича.
«Эгмонта»[718] я помню хорошо. Это первая вещь Гёте, которую я читал, и читал ее по-немецки, слова Клары[719] (так, помнится, звали героиню). Ты не сообщила, в чем была сущность Вашего спора о Пушкине. Казалось бы, что я должен был бы быть по взглядам ближе к твоим оппонентам, но меня очень радует, что ты ближе ко мне. Вот и вопрос о роли детей в семье. Я придаю ей исключительно большое значение. Ты это знаешь. Но знаешь ли ты, что мне так дороги все те моменты и в нашей жизни, когда создавалась у нас гармония с Сергеем. Помнишь, ты играла иногда нам Шопена и его любимую вещь. И последний вечер нашей жизни — был тоже полон лада. Помнишь, он был болен и просил тебя поиграть, но ты устала и тоже прилегла. Он еще показывал портрет девочки с красивыми волосами — что тебе понравилась. Как всегда, твоя радость за его успех волновала меня! И вот это письмо о твоем посещении Детского Села — одна из самых светлых минут моей жизни после ареста. А какие глубины души раскрываются в любви к детям!
Татьяна Борисовна и мне очень хорошо о них написала.
В следующем письме хочу тебе опять написать о своей жизни здесь. Как ни сера она, но все же тебе интересно узнать новые детали. Прочел очень милый роман Пристли «Они бродят по городу»[720]. Судя по «Литературной газете», этот автор начинает и у нас пользоваться популярностью. Всегда с большим интересом читаю присылаемые тобой газеты. У меня очень большое огорчение. Дал я одному из расконвоированных, у которого брал книги, своего Пушкина, и его у него стащили. А я так любил этот томик!
Вышли мне, пожалуйста, кальсоны. Я никак не могу получить казенных. Ну, уже поздно, и меня клонит ко сну. Спи и ты мирно, целую тебя.
Дорогая моя, любимая моя Сонюшка, какая у меня сейчас хорошая полоса! Еще письмо от тебя. Я совсем ожил. Мне недавно говорит один работяга: «Отчего Вы всегда такой веселый?» (Это, конечно, не так, но интересно, что я могу кое-кому таким казаться.)
У нас за последнее время несколько человек вызвано на освобождение. В том числе наш счетовод, который жил с нами. Объявили ему о его счастье — ночью. Он начал улыбаться, и так улыбка не сходила с его лица до прощания с нами. Он осужден как к-р на 10 лет. Один из вызванных отправляется в Москву со спецконвоем на пересуд. Пронесся слух, что и меня вызывают со спецконвоем. У меня разболелась голова. Снова этап, столыпинский вагон, быть может, пересыльные тюрьмы и уж неизбежно допросы, суд. Выдержат ли нервы, хватит ли сил! O, noli me tangere — (не троньте меня). Но потом мысли мои изменились. Если меня не могут освободить, как других невинно осужденных, то я готов пройти и через это. Ведь я вернусь к тебе, к жизни — а если нет — то, может быть, хоть увижу тебя. И я готов все перенести. В последнем письме ты возвращаешься к теме бездетного брака. Об этом я писал как раз в последнем письме.
Ты спрашиваешь меня, читал ли ты «Смысл любви» Соловьева[721]. Разве ты забыла, как мы говорили об этой статье?
Я помню пасхальную ночь 1910 г. Мы любили бродить по улицам. Слушать благовест. Дышать весенним воздухом. Наблюдать толпы молящихся, выходящих со свечами из храмов, усеянных плошками. Ходили мы и по набережным Невы. Подходили к Исаакию. Тат. Ник. жила на 6м этаже (чем не мансарда!). Идти было рано. Мы занялись чтением. У нас был томик Соловьева. Его мысли воспламенили нас. Все наши чаянья, мечты, все направление нашей воли — отражено в стройной, убедительной системе. Мы были очень одиноки в нашей позиции. Платон? Нет, не он. Спиноза? Данте! Но это только фрагменты. А тут мудрый человек, который умер не так давно. (Я помню его смерть[722].) И вот в нем мы нашли то, что искали. Мы были радостно потрясены. Какой засиял свет.
Шли месяцы, года — мы постепенно пришли к другому — к идее о преображении тела через любовь; пришли к детям. Но разве то, что было у нас до решения вступить в брак, — то, что было у нас эти 5 лет, не было духовным браком, полным глубочайшего единения, взаимного понимания и постепенного погружения в единый мир. Но и после того, как мы пришли к решению вступить в брак, мы еще в течение двух лет продолжали наш путь, достигая новых вершин. И разве я не вправе сказать о своем браке как о двадцатидвухлетнем?
Но разве же наши кавказские спутники стоят на позициях В. Соловьева? Ведь он признает лишь душевную связь[723]. Это еще яснее из соответствующих глав его книги «Оправдание добра»[724]. Я знал три таких брака, но только один из них в моих глазах был полноценным. Ну, будет об этом.
У меня еще одна радость — нашелся мой Пушкин. Правда же, книга может стать другом. Сонюшка, мои последние письма должны тебя успокоить. Получила ли ты 3 копии со своих писем? Видишь, как дороги они мне. А я узнал, что еще один человек тоже переписывает письма любимой им женщины. Береги же их. Ведь в одном из них сказано — «В нем вся моя душа».
Целую тебя, моя Ярославна.
До опровержения слуха о вызове меня в Москву посылок не высылай.
Может, это нехорошо, что в письмах к тебе я вспоминаю свое далекое прошлое. Прости. Но при полноте наших отношений мне трудно исключать его из нашей переписки. Но если тебе больно — еще и еще раз прости.
Дорогая моя Сонюшка, как я избалован твоими письмами за последнее время. Вчера почта без письма от тебя, и я уже грущу. Еще о моем вызове в Москву на суд не подтверждается. Я уж и не знаю — радоваться — надеясь на лучшее, или грустить.
В последнем письме ты ставишь вопрос о своей диссертации. Я, конечно, нисколько не осуждаю тебя за отсутствие научного честолюбия. Но мне кажется, что эта задача тебя, человека действия и долга, могла бы увлечь, могла бы осмыслить тебе ближайший отрезок времени, облегчить тебе жизнь и в конечном итоге увлечь тебя и отвлечь от тяжелых дум.
Научного честолюбия нет и у меня. А знаешь ли ты, что Ив. Мих. — создатель особой школы медиевистов — всего лишь магистр. Как видишь, и в нем нет научного честолюбия. Но совершенно иначе отношусь я к печатанью своих книг. Я им так всегда радовался, а теперь мне так грустно, что столько моих книг не увидели света. Остались мертворожденными эти мои дети. Особенно мне грустно думать о 4 своих трудах: «Mater Franciscus»[725], «Москва в жизни Герцена», «Любовь Герцена» и «Летопись жизни Герцена». Конечно, я очень жалею, что не имел возможность напечатать и «Думы Герцена о былом», а также «Пушкинские окрестности Петербурга». Печальная судьба книги «Герцен в воспоминаниях современников» и «Ярославль» меня менее огорчает, несравненно менее. Сколько трудов моих, столь радовавших меня, погибло, — и новое издание «Былого и Дум» с моими иллюстрациями, и «Альбом Герцена» в издании Литературного музея. Ты писала о докладе Г. А. Гуковского, на котором не была. Это типичный ленинградец — талантлив, культурен, с холодком и некоторой, хоть умеренной, парадоксальностью — мой товарищ.
Сейчас читаю Короленко «Слепой музыкант». С ним связывается весна 1908 г. Веранда дома № 37. Таня больная, в шезлонге, похудевшая и с горящими глазами. Это было начало ее болезни. Кругом друзья, так много значившие друг для друга, так верившие в свою избранность. А там за домом — вишневый сад — весь в цвету — окаймленный стройными тополями…
Выпал глубокий снег. Намело сугробы. Жизнь еще сжалась, как маленький кулачок.
К нам приезжала агитбригада. Ставила, между прочим, — «Цыгане» — Пушкина. Прораб пригласил меня сесть рядом с собой и своей женой (он вольнонаемный) и был очень любезен со мной. Тут же сидел начальник. Как видишь, ко мне относятся хорошо. Вообще жизнь теперь, несмотря на страдания от холода на работе, — стала терпимей. Хорошо, если здесь до отправки всех нас в иные отделения или даже лагеря пройдет зима.
Мне чуточку грустно, Сонюшка, и очень хочется прижаться к тебе и положить голову на твое плечо. Хочется, чтобы в ответ и ты приласкала меня. Милая-милая — как ты далеко, как далеко все, чем я жил, что я любил.
Обнимаю тебя.
ОСВОБОЖДЕН БЛАГОДАРЮ КРЕПКО ЦЕЛУЮ = КОЛЯ[726]
ВЫЕХАЛ ИРКУТСКА ОДИННАДЦАТОГО СОРОК ПЕРВЫМ ЦЕЛУЮ = КОЛЯ
ШЕСТНАДЦАТОГО ВСТРЕЧАЙ ДОМА КОЛЯ[727].
Дополнение
На основании личного разговора с Вами во время Вашего посещения 16-ой колонны 19‐го отделения Амурлага я обращаюсь к Вам с просьбой оказать содействие по пересмотру моего дела.