Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 75)

Ты, вероятно, волнуешься из‐за моей цинги. Но у меня слабая форма. И я ее мало ощущаю.

Перечислю тебе, в чем жду от тебя помощи: 1) серый пиджак (изъеденный молью), если его нет, то ничего не высылай взамен, 2) кусок мыла, 3) немного денег. Ни из Таганской, ни из Уссури, ни зарплаты, несмотря на ряд заявлений, получить не могу. Деньги — рублей 6 — пришли в посылке. Единственный верный способ. 4) Консерв — овощных и фруктовых, 5) книг. Видишь, какой я стал проситель!

А меня контора опять перевела на общий котел, т. к. увеличила свой штат. Не знаю, удастся ли прорабу опять восстановить меня. Как печально, что уже 1½ г., как я в лагерях, — а не могу достигнуть сколько-нибудь прочного жизненного уровня. А доверенность так-таки и не выслали тебе, несмотря на обещания УРЧ! Все это очень грустно. С большой тревогой жду вестей из Ленинграда о Сережиных экзаменах.

Письмо вышло опять грустное, но уж очень серо и холодно кругом. Целую крепко.

Холодное утро. И ночи холодные. А днем жара еще держится. Но уже ненадолго. Узнал, что пришла почта, но есть ли письмо от тебя! Вчера уехали наши вольные студенты практиканты. Хоть с ними и очень мало общался, но все же приятно, что они были. И к людям, и к труду они относились хорошо.

Кончается август. Что-то с Сережиным вузом!

Мы покидали с тобой в эти дни Кавказ, Крым, Речково, Переделкино. Москву я встречал со смешанным чувством — и сожаление о конце — отпуска — и с ожиданием чего-то нового, интересного, ценного.

Теперь я уже не буду вспоминать. Воспоминания упрутся в роковую ночь на 6^ое сентября — тюрьмы, этапы, колонны. Только не вспоминать! А что дальше, что впереди?

Вчера повеяло чем-то хорошим. На собрании штаба обсуждали вопрос о досрочном освобождении одного из наших десятников. Говорят, что к 40^му году, в связи с концом строительства, отпустят многих — достойных. Это, конечно, меня не коснется, даже если и коснется взятых по изоляции, на это надежды мало. Ведь я так на тех работах, что мне поручают, могу мало проявить свои положительные стороны, и так и так резко сказываются мои недостатки: рассеянность, нерасторопность, болезненность и пр. (надо назвать и доверчивость).

Как я дорожил своим временем, всю свою жизнь. Какое время у меня было насыщенное. А теперь — даже нет радости, что день прошел — ближе к концу. Да разве конец виден? И пустое время — тягуче, и тяжко и его нести. Это ж всегда бывает. После твоего письма, писем детей, после какого-нибудь веяния природы, прочтения редкой хорошей страницы, услышанных человеческих слов, — время становится легче. Покойникам римляне говорили — «Sit tibi terra levis» — «Да будет легка тебе земля». А ты скажи мне — «Да будет легко тебе время, да будет легко нести его груз». Ну вот — а воспоминания — в них спасение — и я начал письмо воспоминаньями о Гаграх. Целую тебя, моя Сонюшка любимая, и еще раз.

Письмо от тебя от 6^го/VIII с воспоминаньем о 4^ом. В Москве летом хотелось пожить одиноко ради общения с большим городом, при досуге. Это чувство я очень любил, он становился каким-то новым, незнакомым.

И ты отмечаешь, что август был особенно наш.

Условия для моего здоровья здесь не хуже, вот только общий котел неприятно. Но это может еще измениться. Явления цинги спадают. Сердце только от жары — сдает. А так в порядке. Не грусти.

Бумагу в посылке как-нибудь изолируй: пачкается жирным.

Целую тебя, Сонюшка — моя любимушка — Твой Коля.

Дорогая, любимая Сонюшка, а меня все тянет и тянет беседовать с тобою. Пишу тебе часто, но письма, видимо, пропадают. Ты пишешь 6^го/VIII, что с 28^го/VII ничего не имеешь, т. ч. около 10 дней. За это время ты должна была получить 3 письма, в том числе одно предназначенное частично дяде Ивану.

Итак, ты узнала, что и отсюда отправляют на бухту Нагаева. Т. к. мне непосредственно эта опасность не грозит, я тебе не писал об этом, чтобы не создавать лишних волнений. Да, эта перспектива ужасна во всех отношениях — главное, отрыв от дома почти полный. О быте говорят разное. Но там больше интеллигентных людей. Я, в общем, не ставлю их морально выше тех, с кем живу здесь, но все же в быту с ними легче, меньше грубости и больше общих интересов. Во всяком случае, о такой возможности я думаю с ужасом и, конечно, отлично понимаю, что моя колонна не худшее зло. Ухудшать мою жизнь есть еще полная возможность. Написал я и тете Тане, т. к. ты писала, что она ждет от меня писем. Но с тех пор как она покинула город Пушкин, от нее ни звука, — где она, не случилось с ней чего худого. Мне вспоминается, как она, всегда здоровая, вдруг заболела тифом и чуть не умерла, и от этих мыслей невольно сжимается сердце и о тебе. Как хорошо, что ты так за лето поправилась! Только боюсь, что хождение по канцеляриям тебя опять совершенно расшатает.

Сейчас мне сказали, что пришло извещение на посылку, очень обрадовался. Спасибо. Сахар и сладкое у нас совершенно исчезли даже в вольных магазинах. Не вздумай только высылать мой синий пиджак — его или украдут, или приставаниям не будет конца. Очень боюсь этого. Как жаль, что я серый оставил в Пушкине, но мне помнится, что серый от пары, а не тот, что съеден молью. Того я в Детское не возил. В твоем письме от 6/VIII конверта не оказалось. Еще раз прошу бумагу в посылке как-нибудь изолировать от пачкающихся вещей. Последнее время она уже несколько раз доходит в испорченном виде. Ты, быть может, заметила, что я писал на другой.

Очень мне интересно, что тебе рассказала жена нашего повара? Это очень любознательный парень, очень пылкий, довольно начитанный, атлетического сложения, отличный рассказчик. Очень любит свою жену. С их свиданием было связано много неприятностей, и я боялся, что она скорее расстроит тебя, и колебался просить ее зайти к тебе. Имел же я главным образом в виду, чтобы она отбила у тебя всякое желание ехать на свидание. Видом мужа она осталась крайне недовольна.

Я тебе, вероятно, сейчас — выбритый после лазарета — тоже очень не понравился <бы>. Даже это не помогло мне — все зовут: старина, дед и т. д. Думал я о молодости. Было ли у тебя это чувство, — позади поколения человечества, как волны, — устремленные в будущее. И ты передовая волна. Какое это было чудесное чувство! Впереди — никого. И ты несешь за собою в жизнь новое — новые мысли, новые чувства, — неведомые еще миру дела. Твоя жизнь будет новым словом жизни человечества. И ведь до какой-то степени все же это так и есть. Как я живо помню беседу об этом с Татьяной Николаевной на могиле Комиссаржевской[681] в 1910 г. на Пасхе у берез с набухшими почками! Как мы верили, что нами начинается новая жизнь. И Герцен, и его Наташа верили в то же самое — это и была вера в исключительность своей судьбы. Теперь — я слышу не только за собою шум набегающих волн, — но вижу их и перед собою, и я уже отставшая волна с седым гребешком. Что ты думаешь об этом, Сонюшка? Ну, на сегодня будет.

Целую, целую, и еще раз крепко-прекрепко.

Дорогая моя Сонюшка, а я снова сажусь побеседовать с тобою. Сначала о делах. По почте пересланные 25 рублей я получил. Что они обозначают? Я ведь просил рублей 5–8 и в посылке. Имей в виду, что очень редко бывает посылка кому-либо без денег, и в нашем отделении их никогда не отбирают. Этот способ более 1) надежный, 2) быстрый, 3) для тебя легкий и 4) дешевый. Только из‐за любезности экспедитора, взявшего аванс, я получил эти деньги быстро. Больше не высылай, пока не попрошу. Надеюсь, очень нескоро. Мой оклад теперь 3 р. 80 к. Мне ведь нужно — на мыло, зубн. порошок и изредка булочка или селедка или мятный пряник. Вот и все. Надеюсь, что у тебя нет мысли, что я начал курить.

Зачем прислала так много? О получке денег всем здесь известно. Могут и украсть, будет много и просителей (обычно не из тех, кто действительно нуждается). Итак, до моей просьбы денег ты мне больше не шлешь, а когда пришлешь — то в посылке. Хорошо? Еще просьба: давай опять нумеровать свои письма. Хочется иметь более точное представление о переписке. Я заведу себе листик, на котором буду отмечать опять числа, № и основные темы письма. Тогда не будет ошибок в нумерации. Синий пиджак не присылай. За твоей посылкой сегодня поехали, завтра привезут. Быть может, будет и письмо. Вот-то хорошо!

Сентябрь. Когда-то я очень любил этот месяц. В особенности в студенческие годы. После лета, всегда такого содержательного, — так тянуло домой и в университет. Я помню наш длинный коридор — центр всех начинающихся сходок и политических событий ун-та. Длинный коридор, где висели витрины землячеств и где теперь висят портреты профессоров. Здесь я встречался с товарищами. Как радостны бывали эти встречи. Многие из нас горячо целовались! Даже не верится, когда вспоминаешь эти моменты. Всматриваешься в лица — лица юношей меняются быстро. Черты становятся определеннее, на лицах резче отражаются крепнущие мысль и воля. Сколько рассказов! Сколько планов!

А потом — расписание лекций и занятий; с каким волнением я покупал эту маленькую брошюру и смотрел, что будут читать мои любимые профессора, какие будут вести семинарии. Составление плана занятий было очень увлекательно. И, наконец, вступительные лекции профессоров — И. М. Гревса, Ф. Ф. Зелинского, М. И. Ростовцева и других[682]. Какой бывал на них подъем! А раздача тем в семинариях! Закупка книг. Подготовка докладов. Экзамены я любил меньше. Всегда волновался. Бывали они и осенью. Приезжал я в Петербург обычно из Барановки или Алферова. Как много тогда было веры в жизнь, в науку, в людей, в себя! Разочарован ли я? О, конечно нет. Я нашел в жизни все, что искал. Все это в жизни есть. Но это только струйки жизни, а ее потоки другие.