Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 73)

Но земля тоже твой приют Расцветают липы в лесах И на липах птицы поют.

Началась наша совместная жизнь. Срастание шло не без борьбы. Оба мы были сложившимися людьми. Но в нашей жизни с ее буднями и праздниками все ярче проступали черты твоей любви — ее горячности, внимательности и заботы, готовности всегда воплотиться в поступок. В твоей любви было много гордости и требовательности. И этим ты воспитывала меня, делала реальнее, внимательнее, ближе к тому, каким ты хотела меня видеть.

Ну, Сонюшка, надо ли писать, чем стала для меня твоя любовь теперь, когда я утратил все, чем жил. Я тебе напомню, что, получив некоторые твои письма, я чувствовал такой подъем, что все, что случилось со мною, теряло надо мною свою власть. Только теперь во всем блеске своего сияния раскрылась твоя напряженная любовь и дает мне не только силы жить — но и силы хотеть жить. Я, кажется, плохо выразил мои мысли, но условия для письма неподходящие, да и тупею я месяц за месяцем. В следующем письме напишу тебе о Тургеневе и тех героях, которые родственны мне или любимы мною (что обычно не совпадает). Хотелось бы, чтобы ты на то письмо ответила мне соответственно о близких и любимых тобою героинях. Хорошо?

Твое сообщение о звонке из санатория Герцена произвело сильное впечатление. Отчего не отвечаешь о судьбе портрета Герцена c сыном. Узнай через Лиду — купили ли его, послали ли владелице, как она просила, увеличенный фотоснимок. Туфли я ношу, т. к. опухоль исчезла. Ну, любимушка моя, всего светлого, всего доброго — тихого.

Рубашку получил.

Получила ли ты письма с извещением, что мы остались в том же отделении. Адрес прежний. Кол. 189.

Дорогая моя Сонюшка, 8^ое августа — это день в Бакурьяни, это на следующий год — к отцу из Одессы[660]. В последнем письме я обещал ответить тебе на вопросы в связи с твоим чтением Тургенева. В «Накануне» я нашел mutatis mutandis[661] свое отражение в историке и философе Берсеневе. Тебе он, вероятно, показался малозначительным, и он прошел мимо твоего внимания. Рудина же я беру под свою защиту. В моих глазах это не холодный краснобай — это идеалист, т. е. человек, живущий идеями и в идеях. Он небогат эмоциональной жизнью как таковой, но его умственная жизнь ярко эмоциональностью окрашена. Отсюда противоречие в восприятии его образа. Горячность его мыслей — заражает — а в жизни сказывается ущербленность его эмоциональной сферы («нутра») — отсюда и кажется холоден. Но я очень ценю богатство идейной жизни, вечное стремление их воплотить и сожалею об его жалкой беспомощности. Отсюда легкое очарование Рудиным и столь же легкое разочарование. Отсюда и одиночество Рудина. Тургенев показал во всем трагизме его одиночество и его бесприютные скитания, и его смерть с красным знаменем на баррикадах, и слова Тургенева — «горе бесприютным скитальцам» — все это кладет на образ Рудина печать трагичности. Я знал Рудиных в жизни, среди них были и люди хорошие, и люди нехорошие. Подумай о том, как часто воплощение идеи в жизнь сводится к ее искажению. Уж лучше рудинская беспомощность. Слово и дело могут расходиться, и рудинские расхождения не худший вид этого разрыва.

Из героев Тургенева мне больше всего по душе Лаврецкий, за ним я могу внутренно следовать шаг за шагом. Он напоминает мне Огарева, но Огарева упрощенного, лишенного как многих достоинств, так и недостатков. Но ни в одном герое Тургенева я, по существу, не узнаю себя. Мне кажется, что я больше похож на Пьера из Войны и мира (без женщин) и еще больше на Мышкина (Идиота), а по подходу к жизни и на Росмера у Ибсена («Росмерсхольм»[662]). Называя своих «родственников» в литературе, я отнюдь не называю своих любимцев. Есть, конечно, кое-что мое в Андрее Болконском, но полюбил я его за другое, чего во мне нет, — это закон любви, требующий в любимом восполнения.

Отступлю на 2 дня. 6^ое/VIII — это Мцхети и Пушкинские места в Одессе, и вечер в Аркадии. Мы с тобой сидим над морем. Ты говоришь, запомни день и час. Мы спросили наших друзей — вспоминали ли они нас. А ты вспоминала ли теперь в этот день и час меня?

Утро 6^го. По шоссе мчится автомашина. На ней везут не тес, не круглый лес, не балласт. На ней везут меня. Быстро меняются картины. Сопки вот тут рядом. Рощи сменяются лугами. Хорошо. Взлетают испуганные машиной птицы. Я думаю, как бы хорошо было нам вдвоем идти вот так по этой дороге. И если бы мне сказали — дойдете до Москвы пешком — идите. Я знаю, что бы ты пошла со мной — месяцы — хотя бы года. Правда.

Я в Сангородке. У меня кровавый понос. По-моему, не дизентерия, т. к. температура не выше 37.3. Три дня я был на работе; день лежал на колонне. И вот 6^го переправлен в Сангородок. Мне уже лучше. Надеюсь скоро выписаться. Посиживаю на скамейке среди цветов. Любуюсь их оттенками, гляжу на небо, вдыхаю ароматы. Думаю о хорошем. Думаю и о тебе. А Сережа сейчас держит экзамен. Уф! Пиши по старому адресу на 189 кол.

Целую тебя крепко.

Спешу сообщить тебе, дорогая моя Сонюшка, что здоровье пошло на поправку. Уже 2 дня, как не было стула. Меня держали на вытяжке из риса и только. Теперь дают белковое молоко и кашу и сухари. Появился аппетит.

К сожалению, у меня нашли цингу. Я этого никак не ожидал. Я тебе писал, что мне придавил ногу круглый лес при разгрузке и она побаливала. Стала проходить. Но боль возобновилась по соседству с ушибом. Оказалось, что это и посинение, и боль цинготного происхождения. Ты только не волнуйся. Ничего в этом не только опасного, но и особо тягостного нет. Развитие и этой болезни будет быстро пресечено энергичными мерами. Мне дают антицинготные пилюли, витамин С. А еще есть и твой «алисат» (чесночная вытяжка).

Конечно, бороться с цингой можно начать по-настоящему только тогда, когда кончится расстройство желудка. А пока еще диета.

В Сангородке встретил знакомых, и по этапу, и по разным колоннам. Это несколько оживило меня. У меня какая-то лень — хочется бездумно лежать на своем топчане или так же бездумно сидеть на скамье и любоваться цветниками. И даже вспоминать не хочется, только вспоминал сейчас по дням наши два путешествия: сегодня — Херсонес и Боржом (утром прогулка по долине в Бакурьяни). Тоскую о твоих новых письмах, которые меня ждут на 189 колонне. Старые при мне. Ночи темные, лунные, с Юпитером и Марсом. От клумб густой аромат цветов. Гудки паровозов. Дорога — в Москву. Вот видишь, и я «в отпуску».

Дорогая моя Сонюшка, сегодня мне исполнилось 50 лет. Этот день я встретил в Сангродке. И рад этому. Здесь тихо. Меня уже выписали, т. к. понос прекратился. И цингу будут долечивать в колонне. Жду конвой. Сегодня вряд ли вышлют. С нетерпением жду твоих писем. Вероятно, там, в колонне, не менее двух, быть может и от детей. Последнее время они часто пишут.

Я вышел в сад. Ночью прошел дождь. Утро свежее и ароматное. Сел на скамью и стал, как четки, год за годом перебирать эти дни.

И горем объятый мгновенный старик Рыдая, дрожащей главою поник… И чудо в пустыне тогда совершилось: Минувшее в новой красе оживилось[663]. Пушкин.

В этот день — шесть лет тому назад я вернулся на родину[664]. «Радостно вождь Агамемнон землю родную объемлет»[665]. Теперь она опять далеко. «За шеломянем еси русская земля!»[666] А как бы этот миг мы могли провести с тобою! Последние звенья моих воспоминаний этого дня — <нрзб> гора (1936 г.) и Никитский сад (1937 г.). Как хорошо, что это так вышло. Мне очень жаль, что мне не пришлось с тобой побывать в местах твоего детства. Это еще больше сблизило бы наши жизни. Сонюшка, милая, ты сейчас спишь в нашей комнате. У тебя еще ночь. И уже одно это говорит, как ты далеко. Все же этот день в этом году я провожу лучше. В этот день в прошлом году у меня был жестокий припадок малярии. А я был на работе и не мог покинуть свой пост, пока меня в обед не сменили.

Вчера я перечитывал с очень живым чувством письма детей. Сегодня буду перечитывать твои. Ах, как бы хорошо к вечеру вернуться в колонну и получить от тебя свежие вести — твои уже последние письма с Селигера. Если я сегодня вернусь — открою компот и угощу товарищей, с которыми живу.

А какой изумительный этот день был в Переделкине в 1934 г.! Помнишь ли ты его во всех деталях? Утренняя прогулка за Сетунь к нашей опушке. Чувство беспредельной близости. В этот день я читал тебе из дневника Татьяны Николаевны и потом Пушкина «Пир во время чумы». Помнишь ли ты этот день? А вечер в Сухуми после нашей поездки. Балкон. Мы рядом. На столике — магнолия. Играет оркестр Римского-Корсакова «Персидский базар»[667]. Усталое после волнения море тихо плещется там, за пальмами. И ты говорила мне: «Запомни этот вечер». Все прошло…

Как мне приятно сейчас, что никуда не гонят, не шумят, не бранятся. Я сейчас в садике один. Товарищи по палате дремлют на своих топчанах. Мне живительна зелень — а пестрые узоры цветов ласкают глаз. Всюду стрекочут кузнечики. Я тебе писал об огромной бабочке с черными хвостами. Я разглядел ее вблизи. На черном бархате, как изумрудные огни, — на солнце разгораются зеленые полосы.

Людей почти не слышал. Я устал от массы и очень соскучился об личностях.

Силы мне возвращаются. Я крепче на ногах. Только ноет та, которая сильнее схвачена цингой. Мне ничего на лечение не высылай, кроме 6 или 8 рублей денег. Может, удастся достать картошки или помидор. Да вот если есть томаты — пришли, пожалуйста, баночку. Да, пришли еще, если он цел, мой старый, изъеденный молью серый пиджак. Напиши мне про Коммуналь. Музей и его сотрудников, что тебе известно. Недавно в газете видел снимок с картины Васнецова и подпись: «Моск. Ком. Музей».