Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 69)

После дня, вернее, вечера отдыха и крепкого сна я встал опять со вкусом к жизни. Опишу тебе свой быт. Встаю около 7 часов, хотя настоящего сна нет уже часа два. Подъем, развод — все это будит меня, и я уже только дремлю, часто просыпаясь. Итак, около 7^мивстаю. Иду на берег реки. Но это не сама река с ее простором. Наш лагерь граничит лишь с ее рукавом. Берег завален строительным мусором, и живописного в нем мало. Но я моюсь в реке с удовольствием. Купаться же буду лишь после ответа твоего на мой вопрос о режиме при сердечном отеке ног. Затем беру котелок с водой, мел и иду к трем доскам, где выписываю в % % выработку бригад, лучших людей колонны на данный день (красная доска) и рекордистов, вырабатывающих от 200 % и выше. К доске позора, где пишут имена отказчиков, я отношения не имею. Затем беру свою булочку в кухне — утреннего блюда я, как и большинство из адмтехперсонала, не ем. Начинаю свою работу над материалами по производительности труда. Около 9–10 возвращаются с работы мои соседи по нарам, пом. прораба и десятник контролер, и мы пьем чай. Причем они приготовляют кету или селедки, а я ставлю что-нибудь из присланного тобою, в том числе лук. Соус — уксус с горчицей. Затем снова работа до 12 или 1 часа дня, по моему усмотрению. Т. к. у меня работа не нормированная ни объемом, ни часами — то я располагаю сам своим порядком, и это огромный плюс моей работы. А главное, никто не торопит, не кричит — «давай, давай!» Пишу два рапорта — прорабу и пом. по квру (культурно воспитательная работа) о выработке бригад.

Затем обед. Я беру только гречневую кашу (кладу твое масло). И изредка гороховый суп. Аппетит у нас к нашей столовой совершенно упал. Много всего — сытно, а пища не идет. Повторяю, не только у меня, засыпанного твоими дарами. После обеда — несколько страничек книги и сон — около часа. Затем с 2 часов — 2½ снова работа до 6. В 6 я иду на производство, непосредственно примыкающее к нашей зоне и тоже окруженное тыном и сторожевыми вышками. Здесь я знакомлюсь с теми ребятами, которых должен учитывать. Сейчас в основном — земляные (дамба, засыпка русла рукава и другие). Вот тут я и поднимаюсь на мост, любуюсь речными далями, слежу полет стрижей и думаю свои думы о воле.

Возвращаюсь в контору (она за перегородкой от нашего общежития). Тут самая горячая работа. Приемка и проверка рабочих сведений. Захожу в санит. уголок — беру список освобожденных по болезни — и проверяю рабочих («работяг»). Устанавливаю списочный состав. Затем «проверка» — длинная процедура — нас выстраивают между бараками и пересчитывают по бригадам. Затем разноска писем и объявлений, если они есть. Затем ужин и вечерняя работа от 1 часа до 2 часов. Иногда удается кончить раньше и пробежать изредка газету. Место для сна у меня теперь хорошее. В углу и одиночные нары. Клопов пока нет. Надо мной спит тот повар, к которому приезжала на свидание жена. Я сплю один и стал раздеваться. Извлек твою большую простыню, служившую мне одно время подушкой. В бараке теперь тихо. Нас всего 13 человек. День похож на день — как две монеты одной чеканки.

Вчера новость. Взяты на этап наши клепальщики. Им объявили зачеты, не исключая и к-р, взятым по изоляции. Фактически это сокращение срока % на 25. Очень, очень тронут угощением А. М.[641], орехами и проч. Какой он славный человек. Напиши или сейчас же, <или> когда узнаешь о рождении у Гогуса ребенка, и поздравь. Скажи, что я очень заинтересован своим «внуком». Как хорошо, что дочери Ив. Мих. лучше. Вот и мои радости. Целую свою Сонюшку. Коля.

Ввиду лета не высылай больше сливочного масла, а только топленое, не увеличивая его количества. Лучше даже и его сократи. Буду рад — голландскому сыру.

Очень, очень прошу: присылай посылки реже и в меньшем количестве. Я ем мало.

Ну вот и письмо от тебя. № 35 от 29 мая о твоей лекции о Пушкине, такое снова грустное. Сонюшка, неужели же мне не суждено уже вносить какую-нибудь радость в твою жизнь.

№ 34 еще нет.

Моя милая Сонюшка, мой дорогой друг, сейчас кругом тихо, я один в конторе. Пишу тебе, т. к. моя главная, спешная работа в вечерние и ночные часы. А теперь затишье.

Мне так хочется тебя ощутить слушающей меня. Диван, рядом кожаное кресло. Я на диване, в уголке — ты в кресле слушаешь меня. Так было, помнишь, в зиму — 1933–34 года.

Сегодня мне почему-то вспомнилось, как мы были с тобой в ЗАГС’е и сделались невольно объектами экскурсии интуристов. То были итальянцы. Они все повторяли слово, похожее на гурия. Мы поняли тогда его как комплимент тебе — гурия, мусульманская дева рая. В Бутырках один итальянец объяснил мне эту загадку. Они говорили не гурия, а «авгурия». Ты помнишь римских авгуров — предсказателей. Это слово претерпело изменение — «авгурия» стало означать не только предсказание, но и добрые предсказания, лучше — пожелания. Вот тебе маленький экскурс в область не блатной, а на этот раз романской филологии. Что же, они оказались в смысле если не нашей судьбы, то нашей любви хорошими авгурами.

На днях беседовал с иваново-вознесенским художником Буровым. Это рубенсовский персонаж. Дородный, розовый, рыжеватый, кудрявый — напоминающий Вакха Рубенса. Держится он от нас обособленно. Он уже старый лагерник. Был на стройке канала Москва — Волга. Имеет вольное хождение, т. е. расконвоирован.

Вечером в ожидании представления рапортичек от бригадиров я беседовал с ним. Он рассказывал мне о Машкове, немного о Кончаловском и братьях Кориных[642] и др. современных художниках. Я рассказывал ему о Тициане. Сообщил он мне также, что тот художник-поэт, о котором я тебе писал, вызван в Москву со спецконвоем, т. к. дело его опротестовано прокурором. Я за него рад, но жалею, что больше не увижу его. Этот же Буров рассказал мне, что будто бы теперь отбывших наказание — прописывают и в Москве. Правда ли это?

Сегодня мельком видел своего приятеля молодого белоруса — он вернулся в нашу колонну. Успел мне сказать, что получил, касательно себя, очень радостное известье.

Ну вот и все мои новости. Самочувствие ровное. Опухоль ног как будто уменьшилась. Сон стал лучше. Но аппетит очень плох. Высылай поменьше еды. Беспокоюсь о твоем лете. Ведь твой отпуск уже скоро. Ну, Сонюшка, всего тебе светлого. Не грусти обо мне. Я живу.

Ну вот, дорогая моя Сонюшка, еще письмо от тебя, значительно меня успокоившее: ты решила как следует отдохнуть. Едешь в свое предвесеннее Затишье, а после на Селигер, куда давно собиралась. Только гони от себя ненужную мысль о своем праве на отдых и радость. Она у тебя проскользнула и в этом письме. Помни, что это нужно и для меня не только в том смысле, что ты нужна мне, а и в том, что и я в какой-то мере буду отдыхать с тобой, как ты в какой-то мере находишься со мною здесь и делишь тяготы моей жизни. Вопреки математике разделенная радость — двойная радость, как согласно математике разделенное горе — уменьшенное горе. Пишешь ты и о своих хлопотах, и о планах договориться с юристом. Мне кажется, это лишнее. Причем тут вся юриспруденция — это просто изоляция подозрительных, и не юристы могут рассеять подозрения, а я имел несчастье их опять навлечь на себя. Побеседуем лучше о другом. Мне бы очень хотелось написать тете Тане,[643] вряд ли мне придется еще ее когда-нибудь увидеть. Но я боюсь ее смутить. Поэтому спроси, можно ли вложить в письме к Танюше небольшую записочку к ней. Кругом меня все, не стесняясь, пишут родным и близким. Но я все же без твоего ответа не решусь смутить ее. Здоровье мое как будто опять улучшилось, опухоль ног спала. Я очень боюсь, чтобы ты не получила мое письмо с просьбой посоветоваться обо мне с моим врачом перед самым своим отъездом или, еще хуже, когда ты уже будешь в отпуску. Я боюсь, что не рассчитал момент его прихода, и очень беспокоюсь, и опять жалею, что его послал. Недавно я пережил неприятное волнение, окончившееся очень хорошо. От нас отправляли этап из элементов, от которых хотели отделаться. Оказалось, что и я состоял в этом списке, но начальник колонны меня снял с этапа без моего ведома и просьбы. Почему меня включили в этот список и кто? Оказалось, что требование на меня поступило от прораба, с которым я работал осень и зиму и который хотел помочь мне устроиться. Во всяком случае, я очень рад, что меня не пустили. Вместе с тем благодарен прорабу, что он вспомнил обо мне.

Теперь побеседуем на затронутую тобой тему. Конечно, ты права, что в жизни не главное — это воплощенность себя как специалиста. Но мне кажется, что чем значительнее человек в какой-нибудь области и при этом чем он полнее сознанием своего призвания — тем его страдания из‐за невозможности выполнить в жизни свое назначение и понятнее, и достойнее сочувствия. Какой-нибудь крупный философ в современной Германии, не разделяющий расовой теории и обреченный давать, ну, скажем, уроки латинского языка, — образ трагический. (Я нахожусь под впечатлением «Семьи Оппенгейм» Л. Фейхтвангера, которую перечитал только что[644].) Но, конечно, очень печально, если этим исчерпывается смысл жизни. Помимо дела своей жизни есть в ней много прекрасного, что может помочь перенести невозможность «осуществить свою общественную ценность», как выражались у нас в студенческие годы. Помнишь слова Алеши — «Жизнь нужно полюбить больше, чем смысл ее, тогда и смысл ее поймешь»[645].