Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 68)

Что мне сделать, чтобы на душе у тебя стало легче, моя любимая. Что сказать тебе. В последних письмах я тебе, думается, ясно охарактеризовал свою жизнь на этой колонне. Сообщил и о том, как я поправился. Если я не скрываю, что на душе тяжело, но разве может быть иначе, и разве ты поверила бы этому. Но вместе с тем я стараюсь дать тебе почувствовать и те радости, которые у меня есть помимо писем и посылок: умывание в реке, разноска писем, в особенности тем, кто месяцами не получал. Писал я тебе и о сонате Бетховена, и о ветке черемухи, которая плыла под мостом, и птице-зимородке — живо напомнившей мне мои детские увлечения. Все эти радости говорят о том, что я не теряю вкуса к жизни (как я потерял его к нашей еде.) Говорят об этом так же красноречиво, как те приступы тоски об утраченном, которые овладевают мною. Разве и они не свидетельствуют о том, что душа моя еще жива и хочет жить. Пишу я тебе совершенно искренно и полно. Моя прежняя откровенность не была полной. Я фиксировал внимание на хорошее. Помнишь, например, мое письмо о работе в лугах. Да, я писал его, лежа в обеденный перерыв под яблоней. Да, кругом цвели лилии, ирисы, асфодели — а в небе парил хищник, спугивая сверкающих в лазури белыми крыльями чаек. Все это было. А рядом — гнусная брань, отвратительные песни, зверские драки, крики часовых — выгонявших парочки — прятавшиеся тут же в кустах. Запах пота и того, что хуже пота. А я все же как-то минутками отрешался от этого, в особенности если надо было написать тебе ободряющее письмо. Минутами переставал ощущать все это — и вот кругом цветущие луга — а над головою вечное небо.

Ты пишешь, что Ал. Ал.[638] тоже не связал концы с концами. Но где найти в наше время таких людей? А разве у меня все сведено к единству? Напиши подробнее, что имеешь в виду, если будет охота.

Целую тебя, моя Сонюшка.

Пришло извещение на посылку.

На твои слова, что тебе порой кажется, ты мне неподходящая жена, мне и отвечать обидно.

От Т. Б. и Тани еще письмо.

Милая, дорогая моя Сонюшка, вчера у меня праздник: письмо от 10/V и посылка. Правда, посылка пришла от 3/V. Но надеюсь, что и предыдущая в трех ящиках тоже найдет меня. С нетерпением буду ждать следующей посылки — с туфлями. Тогда одену вместо портянок — носки, сброшу свои чёботы и облачусь в серые брюки — словом, приму вид «вольняшки» — как тут называют оставшихся на воле. Интересно, что здешние вольнонаемные усвоили и это, не совсем благозвучное, выражение. Все дошло очень хорошо. За все спасибо. Миньон этот раз особенно порадовал. Пришли луку — если будет нетрудно достать его. Мы готовим с ним селедки, которые нам выдают теперь в столовой.

Только что я отправил тебе письмо, как нам сообщили, что еще 22 з/к из нашего этапа вызываются на освобождение: освобождают почти ежедневно. Говорят, что в бумагах сказано: на основании Постановления Президиума Верховного Совета и Верховного Суда. Но все это — «говорят». Я тебе писал, что подал все же жалобу здешнему прокурору, ссылаясь на беседу с ним. Послал еще раз тебе доверенность. Может быть, этот раз дойдет. В ней пришлось указать, что я заключенный. Может быть, от тебя в кассе потребуют доказательств, что я осужден без конфискации имущества. Ты тогда объясни, что если бы была конфискация, то в лагере, где имеется мое дело, мою подпись не удостоверили бы. Кроме того, осужденные без статьи и пункта — осуждены без конфискации имущества. Текст доверенности я получил из отделения и ничего вставить не мог.

Теперь несколько слов об особенностях нашего языка — тебе, как гуманитару, может быть небезынтересно. У нас здесь много своих словечек. Например — «припухать» на 144 колонне — это значит отбывать в ней срок. «Доходяга» — это з/к, дошедший до точки; «шакал», шакалить — это клянчить, вертеться у окна кухни с миской, таскаться по помойкам. В большинстве случаев это «отказчики», т. е. люди, отказывающиеся от работы или, точнее, выполняющие ничтожный % задания — какие-нибудь 20 % задания. «Раскурочить» посылку — это значит — ограбить ее. «Закосить» — значит присвоить. «Ушлый» — приспособившийся, хитрый, ловкий. Ну и т. д. Любопытно, что общепринятые слова получают другой смысл. «Я говорю вам официально» — это значит «достоверно». «Это самолюбивый человек» — это, значит, эгоист. Ах да — еще характерное слово — «мантулить» — добросовестно работать. Все это, конечно, с приправой густой матерщины. В этом тоже своего рода фольклор.

Мне было очень отрадно, что ты так откликнулась на мое письмо о поездке из Сухума в день моего рождения, и то, что в этой связи ты вспомнила нашу поездку в Вологду и потом по озерам. Ты вспоминаешь тургеневские образы — я подумал в первую очередь о Лизе Калитиной. Правда. Мне очень всегда было дорого, когда совпадали наши мысли. Иногда это бывало неожиданно. Я, конечно, не преувеличиваю степени этого совпадения. Но созвучие ведь — это гармония. Это тот лад, который ищешь и в любви, и в жизни.

Это все то, что теперь я могу искать только внутри себя.

Мне не хотелось отвечать тебе на твои слова о «неподходящей жене». Сонюшка, если на некоторые вопросы жизни у нас не было совпадения, то недостатка в тебе умственной жизни я никогда не ощущал. Неужели же ты не чувствовала, что я к тебе всегда с полной уверенностью об отзвуке — подходил со всеми своими интересами. Целую тебя крепко и здесь

Дорогая моя, любимая, милая Сонюшка, твои последние два письма, в особенности написанное в Переделкино, очень тронули и согрели меня, а я сейчас в этом нуждаюсь.

Все эти дни не писал, т. к. был целиком поглощен цифрами, жил в большом нервном напряжении (готовил месячный отчет). Я очень утомился, и к тому же меня опять обокрали, на этот раз всю мою получку, 22 р., и деньги, присланные тобой, — все до копеечки. Последние месяцы у нас совершенно затихло в смысле краж, и я стал опять доверчивее относиться к своим невольным товарищам.

А хотел опять переслать тебе получку, на этот раз на карточку у хорошего фотографа. Но я не знаю, сколько она стоит, а кроме того, трудно пересылать, и я хотел подкопить и сразу послать 30 рублей. Ну что ж — отложу это. А голоден я не буду.

Пропадавшая посылка в трех ящиках пришла, т. к. мне дали на подпись сразу 3 доверенности, но я посылок еще не видел.

Еще очень, очень огорчает меня, что летчик, о котором я писал тебе, переводится в другую колонну.

У меня сегодня к тебе просьба, боюсь, что она неосуществима. Дело в том, что из‐за моей сердечной болезни у меня отек ног и они несколько покраснели. Нажим пальца оставляет на некоторое время ямочку. Лечения никакого, кроме капель Адониса[639]. Если возможно, найди моего доктора — фамилия его Свешников. Расскажи ему все. Может быть, он укажет мне лекарство, которое ты переслала бы сюда. И некоторые советы режима питания, другие бесполезны. Очень было бы хорошо — получить выписку по истории моей болезни. Пришли ее сюда в посылке. Иначе я не смогу получить ее, а из посылки я хотя и не получу, но смогу ее передать тут же администрации с просьбой передать в наш здравотдел. Впрочем, вряд ли возможно получить тебе на руки такую справку. Но ты, если сможешь повидать моего врача, — попроси его об этом. Сейчас рядом сидит з/к, у которого был зимой сильный отек и все прошло само собой. Но бывает и иначе. Мне очень не хотелось тебе писать об этом, но все же, может быть, через тебя, хотя и издали, я смогу получить небольшую помощь. Помни, пока отек небольшой. Ну, вот и вся моя просьба. Припадков сердца у меня не было. Этому ты можешь верить и сказать врачу. Чувствую только некоторую тяжесть в сердце и одышку (небольшую). Пишу все точно, как говорил бы врачу.

Возвращаюсь к твоим письмам. И я так живо-живо ощутил тебя с нашим путеводителем в руках. Как я согрет лучами твоей любви, которые струятся из строк этого письма. Милая, милая, какая ты мне здесь поддержка. И я после такого письма готов мириться со всем, настолько все кажется ничтожным в лучах твоей любви. Татьяна Борисовна писала мне, а Танюша приписывала. Но без ее разрешения ни ей, ни дяде Ивану[640] я писать не решусь, боясь их взволновать фактом получения письма. Но душевно я часто беседую с ними. После тебя и детей это самые дорогие мне люди. День рождения дяди Ивана я вспомнил и написал Светику или Танюше, чтобы они сказали ему об этом. Тот раз я писал непосредственно в Пушкин.

Вечер. Холодный ветер. Дождь. Рабочие идут с работы. Хочется мне закутаться в твое одеяло и думать о тебе.

На столике у меня теперь есть — ландыши и ирис.

Дорогая моя Сонюшка, уже несколько дней, как нет письма. Так хочется под вечер подняться на мост и сесть над рекой с твоим свежим письмом. Вчера мне было нехорошо, и ужасающая головная боль — сердце работало плохо. Я узнал, что последняя комиссия все же установила у меня артериосклероз. Романея нашла «ослабление деятельности сердца» и уложила меня на один день. Я хорошо, крепко, глубоко спал «сладким сном», как уже давно не спал. Даже цифры не мерещились, и во сне я не занимался вычислениями. Я, конечно, переутомился на этой непривычной работе. Два дня тому назад вышел перед сном полюбоваться ночным небом. Смотрю на звезды и ловлю себя на мысли — в нужную ли графу попала звезда Вега. А работы, по существу, у меня теперь немного, и только моя неприспособленность к ней создает и все трудности, и переутомление.