Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 67)
А весеннее солнце так ясно, так нежно льет свой свет на клейкие весенние листочки и на стол с этим письмом тебе. Еще лежат длинные, синеватые тени. Раннее утро. А у Вас час ночи. Ты еще, может, не спишь. Ну, спокойной ночи, моя Ярославна. Пусть тебя посетят светлые сны. Целую тебя и покрываю одеялом. Принимаюсь за работу. Твой Коля.
Если сможешь без особого труда достать Фадеева «Последний из Удэге»[633] — в дешевом издании (там описан наш край), вышли. Денег больше не высылай. Посылки посылай реже. Спасибо за все.
От тети Тани еще письмо, и от Танюши, а также посылка твоя вторая после затишья еще не пришла. Получил со сгущенным молоком, халвой и другими хорошими вещами.
М. б. известье об отказе прокурора было в письме от № 27, которое я еще не получил?
Дорогой муж Гриша. ету записку передай дедушку.
Здравствуй многоуважаемый дедушка Николай Павлович. Я Вашу записку получила закоторую сердечно благадару назнаю ек и больше благодарийт. первым долгом передаю я вам дедушка привета и так жа моя мама и папа передают тебе дедушка привет.
Дедушка Н. П. с вашим письмом многа заинтересов.
Дедушка вы мне пишитье нащот маего Гриши то заета я вам ещо раз благадару и желаю вам вернуця домой вскорим времени.
Дедушка я вам хочу кое что написать нашчет сваего мужа. Он на мина обидився что я ему так написала то пуст он намена неабижайтся я зним мала нажила всего 2 месяца.
характеру яго незнаю и также он моего но мнеже жалка и обидна что пачему я такая нечисливая нарадиласа насвет.
дедушка вот я ему пишу что внас такие паприходили и <
Вед я ему неписала что я ждат небуду а я посала что хотя пробудит 8 л. но я ждать тебя буду вот что хотила написать досвидания
Дедушка передай своей жене привет.
Дедушка спасибо за твое письмо.
Дорогая моя Сонюшка, опять досадный перерыв в доставке твоих писем. И скучно, и грустно. Идет теплый весенний дождь. Чудесный запах от молодой редкой листвы. Хожу я теперь по утрам мыться к речке. Это очень приятно. Вспоминаю всякий раз Переделкино. Сонюшка, мне почему-то кажется, что для тебя август 1939 г. перестал быть тем, чем он был, когда мы его переживали вместе. Мои волнения из‐за ожидания письма из Детского Села о детях — оставили тяжелый отпечаток. А мне так дороги эти августовские дни. Я так помню именно твое счастье. Эти слезы на глазах от счастья. Я их видел два раза, и оба раза на опушке леса. Неужели же у тебя изгладилось, что ты испытала тогда. Вот я и вспоминаю Сетунь. Спуск к ней. Криницу — обложенную камнем, где бил ключ такой чистой воды. Вспоминаю такое незначительное происшествие — как потеря и нахождение тобой в песке у берега даже не помню чего — ложки, ножниц, и как ты, веселая — бежала наверх с поднятой рукой, в которой была находка. Вот этот маленький эпизод — я помню так живо, потому что тогда казалось, что внутри и кругом такой лад. Мне в такие минуты в жизни звучала музыка.
Здесь река большая. Моюсь я в ее рукаве, конечно, внутри зоны[634]. Видно, как поверхность ее местами серебрится от играющей рыбы. Из кустов отмелей вылетают разные птицы и на лету ловят рыбу. Среди этих птиц-рыболовов я раз видел зимородка. Эта птица небольшая — меньше галки, с длинным клювом и с таким голубым опереньем спинки, крыльев и хвоста, что кажется охваченной голубым пламенем. Когда я ее увидел, я взволновался, как когда-то в детстве, когда видел редкую птицу или бабочку. Сердце замирало. Находка казалась видением мгновенным. Перехватывало дыхание. Вот от лишнего вздоха оно исчезнет, рассеется. Это были очень волнующие чувства, потом полузабытые. Они, вероятно, сродни охотническому инстинкту, но у меня к ним не примешивалось желание убить, чтоб получить. А было удивление перед миром, таящим в себе красоту, являющееся мгновенно и исчезающее, быть может, навсегда.
Согласно твоему желанию подал заявление здешнему прокурору, с которым имел беседу, в котором, ссылаясь на встречу, просил дать делу ход. К заявлению приложена моя характеристика. Если действительно комиссии будут разбирать наши дела на местах — это заявление, быть может, сыграет некоторую положительную для нас роль. Вчера один из взятых по изоляции (к-р. срок 10 лет) освобожден Москвою.
Напишу тебе немножко о моем соседе — авиаторе, с которым был на 145, 174 и очень недолго на 188 колонне. Работал он плотником. Скромный, молчаливый, он был совсем незаметен. Среди здешних полуинтеллигентов он отличался тем, что работал хорошо на общих работах. Он был кузнецом и сын кузнеца. Прошел Гражданскую войну. Кончил ряд школ, в том числе воздушную академию. Был помощником Алквиста[635] — бывшего начальника воздушного флота. В детстве очень религиозен. Спасая чтимую икону от хулиганов, едва не подвергся их расправе. Но затем утратил веру и до тех пор не женился на своей теперешней жене, пока его невеста не утратила мало-помалу веру. Он очень искренний и убежденный коммунист. Интересуется Герценом. Здесь он десятник каменнотесных работ. В быту очень приятный человек и заметно выделяется среди других пристойностью. Несмотря на жизненный закал, человек он очень мягкий и застенчивый. Ну, листик кончился и оборвал нашу беседу.
Целую тебя, моя милая, милая Сонюшка.
Дорогая моя, опять тянет меня писать тебе. Завтра, вероятно, будет письмо, тогда кончу свое. У нас было переосвидетельствование категорийности. Я волновался. Все говорили про меня, что тень человека исчезла, что теперь появился человек. Находят даже, что я помолодел. Но все обошлось благополучно в смысле сохранения 3ей категории, т. к. склероз сердца учитывается и здесь. Тем не менее Романея потребовала от меня ввиду моей поправки антитифозной прививки и в меня впустила свою иглу. Если бы категорию здоровья изменили и я оказался бы на общих работах — мне, конечно, пришлось бы очень тяжело. Итак, ты должна радоваться. Я поправился, окреп, малярия не трогает. Ну, а сердце — его лечить нужно не здесь. Но, в общем, и оно не беспокоит меня.
Вчера во время служебного обхода производства наблюдал земляные работы и вспоминал прошлый год. Мне, конечно, было очень, очень тяжело, в особенности в периоды приступов малярии. Но сейчас мне кажется, если бы я попал на общие работы, мне было бы уже легче, если не физически, то психически. Теперь я бы понимал гораздо больше и, прежде всего, знал бы, что в большинстве случаев адм. тех персонал понимал бы, что мне тяжело, и не осуждал бы за малую выработку. Я бы не так смущался из‐за своей слабости. Все неведомое пугает. Вспоминал, как тогда было одно желание — лечь и закрыть глаза — и чтобы было тихо. А теперь неудовлетворенных желаний стало больше, и от этого на душе часто бывает еще тяжелее.
Вчера стоял на мосту. Широкие воды. Холмистые берега — синие сопки вдали — все уже так знакомо. Но вот волною ветра донесло запахи распускающейся зелени. На том берегу — в садах — белые цветы — не яблони ли? По воде плыла ветка черемухи. Ее обронил кто-то на плоту. Стрижи низко спускались и кружили вокруг устоев моста. Они здесь другие. Спина и крылья — черно-синие — сверкающие на солнце — а между спиной и хвостом широкая оранжевая полоса.
Как они свободны в своем полете! А воды подо мной — шумят, омывая ледорезы. Вспоминается Блок.
К нам прибыл новый этап. Оказалось, из Хибин, Апатитов (откуда-то из тех мест). Это не говорит в пользу доказательства широкого пересмотра дел. Ну, отдельные дела разбираются. Вчера освободился еще один обвиненный вместе с нами. У него до этапа была еще судимость.
Состав нашей колонны совсем изменился. Женщин почти не осталось. Они производят такое тяжелое впечатление. Мужчины относятся к ним с гадливостью и вместе с тем добиваются непристойным ухаживанием их ласок. А я им говорю — «Вы находите этих женщин отвратительными, но неужели Вы не понимаете, что это Ваше изделие, что они созданы по образу и подобию вашей похоти». Одна из таких у меня недавно попросила луковиц и сухариков, я ей дал. Она, вероятно, думала, что с моей стороны последует то, к чему она привыкла. Прождав некоторое время, она, встретив меня во дворе, — обняла меня. А я испугался, что не сумею скрыть своего отвращения. А вместе с тем мне было ее жалко, и я, как мужчина, чувствовал свою вину перед ней, не личную — а вину моего пола. Да, это так хорошо, что их осталось всего 5 и 3 из них вполне еще сохранили человеческий облик.
Не сердись, что я опять затронул эту тему, но мне больно, больно от этой всей грязи. Я привык спать на досках без матраца и тюфяка, но ко всему связанному с матерщиной привыкнуть не могу и не хочу.
Получил еще одну <посылку> из Пушкина. Еще раз попытаюсь послать доверенность.
Тройная посылка еще не дошла.
Дорогая моя Сонюшка, вот и письмо от тебя (№ 29 от 3 мая). В нем опять много затаенной грусти. Не отчаивайся, Сонюшка, будем терпеть, не теряя надежды, что и для нас еще с тобой будет жизнь. Сейчас редкий день проходит, чтобы не сообщалось об освобождении кого-нибудь из нашего этапа. Я, конечно, знаю, что это не гарантия тому, что и меня освободят теперь. Но я знаю, что освобождались взятые по изоляции десятники с несколькими судимостями. Может быть, с моей стороны нехорошо, что я поддерживаю в тебе надежду на мое досрочное освобождение. Может, это означает длить твои страдания. А надо тебе написать: «lasciate ogni Speranza»[637]. Знаешь — дантовское «оставь всякую надежду», и внутренно перестройся, чтоб не жить с этим вечным трауром на душе. Ты писала, что к тебе постепенно возвращается вкус к жизни, что ты снова захотела музыки. Меня это так радовало. Но твои два последние письма полны опять не высказанной в них грусти — это результат неудачи твоих хлопот.