Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 52)
Сегодня мне снился сон: мы где-то в Крыму. Я читаю лекцию о Беатриче[531]. Это не публичная лекция, а в кругу знакомых. Я, разгоряченный вниманием и мыслями (я очень любил, когда во время лекции рождаются новые мысли), объявляю перерыв и выхожу побродить. Кипарисовая аллея, за ней в скале высеченная лестница. По ней спускаюсь до первой террасы. Оттуда видно море. Волны разбиваются о камни. Ветер, насыщенный запахом моря, обдает мне лицо. Но вдруг мысль — а я должен вернуться в лагерь! пронизывает меня. И я с жадностью вслушиваюсь в звуки прибоя, прощальные звуки, чтобы унести их с собою.
Вот до чего дошел — стал писать о снах. Но в моей скудной жизни сны стали играть большую роль. Очень беспокоит меня, как ты отнеслась к моему предшествующему письму. А ответ еще так нескоро. Как стал получать твои письма, и такие хорошие, словно ожил. Здоровье хорошо?
Целую мою Ярославну.
Спасибо за сообщение о юбилее МХАТ[532].
Спасибо за теплый платок.
Ну вот, посылка догнала свою преемницу. Я получил извещение.
Дорогая моя, любимая моя Сонюшка, мысли мои все возвращаются к затронутой тобой теме о прошлом. Ты, верно, помнишь, что последняя книжка, которую мы читали с тобою, была «Мертвый Брюгге»[533] (мы читали ее порознь, но почти одновременно). Эта тема мне нужна как пример того, что не должно быть. Герой романа хотел смешать свое прошлое с настоящим, во второй жене — хотел видеть первую. Т. е. для него она не существовала как реальный человек. Он любил не ее как таковую, а лишь свое воспоминание. Возмездие, которое он получил, — вполне заслуженно. Я же никогда не допускал ни малейшего смешения. Это были для меня два разных мира. И если я тебя посвящал в свое прошлое, то лишь потому, что хотел, любя тебя, чтобы мой мир был близок и понятен тебе. А ты относилась всегда с таким уважением к нему, что у меня не могло быть сомнений. Теперь — здесь я убедился, что мое прошлое до 30-го — пришло в душе равновесие, выкристаллизовалось. Оно уже не требует той усиленной работы души, которая во мне происходила долгие годы, и в особенности в месяцы одиночки[534] и первых месяцев 1933 г. по освобождении. Здесь все светло, ясно, ничто не мучит меня; не мучит меня и раскаянье, что я начал строить новую жизнь, которую считал эпилогом в плане всей своей жизни.
Я сейчас очень живу последующими годами — воспоминаньями последних 4 лет. Соня, мне бы очень хотелось, чтобы ты пережила стихи Жуковского:
(Мейерхольд в «Пиковой даме» этими словами заменил слова Елецкого «Я вас люблю, люблю безмерно».)
Когда же от тебя долго нет писем, начинают проступать воспоминанья 30–33 гг. Я тебе писал об этом. И мне уже не верится, что так могло быть. Как все переменилось, в корне переменилось!
Ну, довольно о прошлом. Вернемся к дням нашей жизни. Ты все спрашиваешь о моем быте. Я боюсь, что буду повторяться. Живу я снова с двумя десятниками в общем бараке. Просыпаюсь до «подъема», до «зари». В бараке горят тускло две лампы. У дверей стоят дежурные за хлебом, чтобы при первых дребезжащих звуках «подъема» ринуться с большими ящиками за бригадным хлебом. Кое-где слышна перебранка. Сигнал. Я выхожу из барака мыться. Иду в баню. Небо обычно звездное, чуть светлеет на востоке. Затем очередь на утренний суп. Затем в конторе получаю сведения по нашей стройке о процентной выработке бригад. Затем — развод. Строят бригады и выводят за зону, где нас принимает конвой. Внутри зоны от «подъема» до «отбоя» мы ходим без конвоя. А после отбоя — должны сообщать часовым о цели выхода из барака. Можем посещать и другие бараки. Работа сейчас поглощает все время. Я все время бегаю из конторы в инструменталку-кладовую и обратно. В кладовой печи нет — холодно. Гвозди колются, олифа, охра, лаки, белила — пачкают. День прошел в суете — быстро и пусто. По зоне ходим также без конвоя, который остается дежурить на вышках. Ты их могла видеть, когда ездила в Дмитров. Дорога теперь хорошая. Она не тяготит. В пути лучше всего думается. Дома очередь за ужином. Я редко хожу за ним, когда есть посылка. Отбой рано. Рано залезают все на свои нары. Горят две лампы. Иногда приходят с письмами и выкликают счастливцев. Получившему говорят — «пляши». Когда не чувствую особой усталости, подсаживаюсь к лампе и перечитываю Пушкина или читаю редкую газету. Вот и весь мой несложный быт.
Недавно была актировка. Вызывали неожиданно и меня. Но экзамен на инвалида я не выдержал. Меня спросили, сколько лет — скоро 50. Отекают ли ноги — нет. После этого врач (заключенный) ткнул мне в область сердца своей трубкой — и через секунду отпустил на все четыре стороны. Все находят, что я чрезвычайно после лета поправился. Я недавно увидал себя в зеркале — и тоже удивился, насколько я пополнел и посвежел. Вот тебе для окончания скучного письма и утешение. Целую тебя, моя родная. И здесь твой — Коля.
Только что получил посылку с шапкой и перчатками. Как много в этих посылках твоей заботы, моя дорогая Ярославна.
Получил теплые новые ватные штаны.
Пропали письма, где ты пишешь о результате встречи с прокурором и о том, приложила ли ты к заявлению мою характеристику и список трудов.
Сонюшка, дорогая, родная, — и снова перерыв в получении твоих писем. А как мое душевное состояние зависит от них! В ноябре не дошло, видимо, 4 твоих письма. Как доходят мои?
У нас погода сейчас хорошая. Стоят умеренные холода при ясном небе. Утренняя звезда над сизым кряжем гор — словно далекая жар-птица, — одиноко утопающая в светлеющих далях. Солнце встречает нас, уже когда мы подходим к стройке. Воздух чист и крепок, и его пьешь после духоты барака, как веселящее вино. Тонкая сеть ветвей «моей» липы — чернеет на фоне зарумянившегося снега. Уютные дымки поднимаются из труб построенных нами домов. В голубоватой мгле вдали — застывшая, уснувшая — река Уссури. Ах, эти дымы из труб — они говорят о семье, о детях! Двое маленьких детей — мальчик и девочка играют перед домом — дети лет 3–5. Как мне хочется поболтать с ними, рассказать сказку, угостить присланными тобою мне лакомствами!
Контора моя снесена за ненадобностью. И моя кладовая стоит одиноко, как гриб, оставшийся после срубленных деревьев, в корнях которого он вырос. Контора теперь в недостроенном доме, где тепло и просторно. Но мне постоянно приходится бегать в кладовую за шурупами, навесками, суриком, олифой, гвоздями, за двурушниками, отборниками, фуганками и т. д. Так тщательно регистрировать подвозимую финстружку, огнеупорный кирпич, алебастр и пр. я уже, увы, не имею возможности. И снова солнце сядет за рекой, и нас конвой поведет в лагерь. Сейчас молодая луна на чистом и темном небе.
Белые бараки — как украинские хаты[536] — кажутся голубыми. Тишина полная. А в бараке — не выкликнут моего имени, не дадут мне письма! Вот уж опять сколько дней нет, и я все же с грустью ложусь на свои нары. Сон быстро овладевает мною.
На днях я читал газеты, в которые ты завернула вещи в посылках. Там много о юбилее МХАТа. Много думал я о театре, который такой светлой ниточкой вплетен в мое прошлое. И много вспомнилось своего, личного. Вспомнил свою речь в Юсуповом театре, где десять лет тому назад чествовали юбиляров-мхатовцев, прибывших в Ленинград. Как билось мое сердце! Я имел большой успех, и мне многие говорили, что моя речь была лучшей. Вспомнилось и посещение с Лужским в антрактах Станиславского, а потом Качалова в их уборных и радушный прием их, мне оказанный. Качалов в своих воспоминаниях отмечает защиту Чеховым Миролюбова — известного журналиста[537]. Этот старик первый взялся печатать меня и выдвигал как многообещающий молодой талант. Да, все это была и моя жизнь — она теперь отнята у меня…
От детей очень давно нет писем. Отчего ты доказываешь мне, как много Ек. Мих. и Анна Ник. делают для детей. Я это хорошо сознаю. Это очень поддерживает меня. Жаль, что сам не могу писать им. Целую тебя, моя дорогая. Твой Коля.
На плите на сковородке поджариваю лук с твоими консервами. Очень вкусно.
Ну вот, Сонюшка, я снова сажусь беседовать с тобой. Писем нет. А я борюсь с тоскою. Не пойми это дурно — поддерживают, и душевно, — знаки твоего внимания и заботы, — которые я нахожу в твоих посылках. У меня теперь маленькое хозяйство. Я комбинирую продукты, выходит очень хорошо. На присланной сковородке жарю грудинку с луком и потом опускаю в концентрат борща. Выходит очень хорошо. Но совершенно замечательно получилось, когда я соединил хорошо разваренный рис с небольшим количеством компота. Когда ел компот в первый раз — он был замороженный, и я невольно вспомнил… Одессу. Кафе-мороженое с фресками на тему Ледовитого океана, чудесное мороженое с ягодами внутри — и ты тут рядом, в светлом, такая оживленная! Сегодня ночью мне опять очень реально снилось море и шум прибоя. А недавно снилась ул. Фрунзе. Ты едешь со своей подругой медленно на извозчике. Я иду рядом по улице. Вот библиотека Ленина, вот Литературный музей. При виде их я начинаю безудержно плакать. Вчера мне отдали (пока) две из присланных тобой книг: «Человек и пустыня»[538] и № «Советского музея»[539].