Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 49)
Видишь, как скучно закончил письмо, моя дорогая Сонюшка. Ну, до следующей встречи на бумаге. Всего тебе светлого и покоя за меня, целую тебя, мою любимую.
Дорогая моя Сонюшка, хорошая моя, — снова задержка с письмами, и я грущу. Тут была такая с письмами хорошая полоса, и она оборвалась. Погода уже дней 10 отличная. По утрам заморозки. Но к полдню уссурийское солнце нагревает так, что становится жарко. Оставаться в шубе нет никакой возможности, я ее снимаю и все трепещу, чтоб не украли. Становлюсь похожим на гоголевского Акакия Акакиевича с его шинелью. Шуба произвела в колонне большое впечатление. Теперь я на зиму совершенно обеспечен. Утром — заморозки. Земля высохла — дорога столь мучительная два месяца — стала легка. Не без удовольствия я выхожу по утрам на работу, когда светлеет небо и меркнущие звезды тают в лазури, а когда подходим к стройке, над сопками — окутанными утренним туманом — всплывает красное, без лучей — солнце. Все заросли — уже, как и вся земля, приготовились к снегу. Листопад кончился. Только дубки сохранили до весны — сморщенную листву. Лента Уссури поблескивает холодной сталью. Ночи морозные, ясные. Я, глядя на звезды, всегда думаю, только небо — у нас общее с тобой, солнце, луна да звезды. Только на них мы можем заодно смотреть с тобою. Я только что перечитал два твои письма. В одном ты стараешься поддержать во мне веру в себя и в свои силы, во втором описываешь встречу с Ленинградом (письмо писано у Медного Всадника). Какая сила, напряженность и высота твоей любви! На ней оправдывается моя старая характеристика любви: подвиг, тайна и чудо. Милая, милая — я пишу эти слова — но чуешь ли ты в них еще мою интонацию, которая давала им жизнь? Сонюшка, любимушка моя, встретимся ли мы еще с тобою? Или же в этих письмах найдет себе завершение история нашей любви? Реальных надежд у меня нет. Только тлеет еще под холодеющим пеплом разочарований — искорка веры в исключительность своей судьбы. Ты спрашиваешь меня, не догадываюсь ли я, кто отправлял последнюю посылку. Конечно, нет, сообщи кто. Я получил еще одну посылочку-колибри. Знаешь ли ты об этом? Таня не забывает меня. К сожалению, у меня украли сгущенный кофе. Не возмущайся. Меня очень мало обкрадывают. Пришли мне, пожалуйста, «кофе-здоровье» вместо толокна. Толокно обладает свойством приедаться. Надо сделать перерыв. Теперь можно иметь свое маленькое хозяйство. В нашей конторке есть печка-буржуйка. Я даю сало, другой картошку — и у нас отличный завтрак. Пришли еще кубиков бульона.
28-го/Х
Уж не знаю, Сонюшка, верить ли мне моей радости, писать ли о ней, а вдруг опять разочарование. Все же пишу. Позавчера мне принесли доверенность, каллиграфически написанную по установленной форме, и взяли для заверки мою подпись. Это по распоряжению из отделения. Если ты получишь ее — для меня громадное утешение. Перечел с глубоким волнением твои остальные письма о поездке. Неужели все эти прекрасные человеческие документы пропадут и им не суждено лечь рядом с моими письмами в твоей шкатулке? У меня к тебе просьба, если можешь, оставлять у себя копии тех твоих писем, которые ты найдешь значительными.
По вечерам продолжаю читать лирику Пушкина. Это у меня настоящая сокровищница! Есть вещи, которых я не знал! Одно стихотворение 1823 г. мне очень пригодилось бы и для экскурсий, и для статьи, называется оно «Недвижный страж». Там есть о «сарскосельских липах». Оно было бы мне очень нужно и для «Души Петербурга». Вот еще две созвучные выдержки: «И долго жить хочу, чтоб долго образ милый — таился и пылал в душе моей унылой!»[509] и «текут ручьи любви, текут полны тобою. Во тьме твои глаза блестят передо мною, Мне улыбаются, и звуки слышу я: мой друг, мой нежный друг… люблю… твоя… твоя»[510]. Разве это не ты, в этих последних словах.
Милая, дорогая моя Сонюшка, снова дождь, хотя ветер дует теплый. Присланная шуба укрывает меня хорошо. Писем опять не было. Утешаюсь Пушкиным. Дни похожи один на другой, как стертые копейки. Проходят они медленно. Время тянется. Но когда накапливаются дни — смотришь, месяца и нет. И вот выходит, что время, которое кажется в часах таким тягучим, летит быстро из‐за своего однообразия и незаполненности. Помнишь у А. Блока «А сердце радоваться радо и самой малой новизне»[511].
31-го. А письма все нет. Дует холодный ветер, кружится первый снег. Тучи тяжелые, а несутся быстро. Где-то мы будем зимовать? В нашей ли колонне, или же перекинут в другую, или же этап. Хорошо бы перезимовать здесь, но надежды мало. Здоровье удовлетворительно. Приступов малярии больше не было. Несколько беспокоит бронхит. Температура нормальная. Большое спасибо за присланную продувалку, я ею уши вылечил. Сейчас так крутит метель, что ни зги не видно!
Главное, что у меня есть теперь кроме работы, — это Пушкин. Не знаю, существует ли работа на тему «Мотивы совести в творчестве Пушкина». Газеты попадают редко. Совершенно удручает судьба Чехословакии и политический паралич европейских демократий, предавших ее темным силам. Читал, что в МХАТе возобновляют «Три сестры» Чехова[512]. Очень тебя прошу, если сможешь, ради меня, побывай на этом спектакле. А что сталось с тремя сестрами? Я заново пережил все случившееся, и мне было очень больно за себя. Это, кажется, единственное в моей жизни, с чем я не могу внутренно сладить несмотря на то, что я конкретно себя ни в чем обвинить не могу. Как метет! Наша контора вся содрогается от порывов ветра. «Мчатся тучи, вьются тучи»[513].
Вчера взяли на этап наших инвалидов. Среди них было несколько симпатичных мне старичков. С ними ушел и тот горбун, о котором я писал тебе. Мне жаль, что его больше не будет в колонне. К моему большому огорчению, когда я вернулся домой — то обнаружил, что чемодан мой взломан и похищены (кроме части сахара и толокна) все оставшиеся продукты и из твоей посылки, и из Таниной. Вещи же совершенно не тронуты. Дело в том, что дневальные почти все из инвалидов. Когда их увели, бараки остались без охраны. Это очень расстроило меня. Я не могу набраться той водяной мудрости, о которой поется в песне: «Вода ничем не дорожит и дальше, дальше все бежит, все дальше, все дальше»[514]. Мне жаль и то, что снова переводят из барака <
Целую тебя крепко, крепко.
Сонюшка, голубка моя, я так тоскую без твоих писем, что опять сажусь за письмо к тебе, хотя отправлю его не теперь: буду писать понемножку несколько дней.
Ты помнишь свое ответное письмо на тему о моральной чистоте. Ты его кончила словами: «думай о тех, кому приходится бороться с соблазнами». Сонюшка, те, кто борется и побежден в борьбе, уже заслуживает сочувствие и уважение. А я имел в виду тех — кто находится в полном моральном мраке. Мне видны оба конца в развитии эроса — и вершины (как и тебе), и низины (о которых ты понятия не имеешь). Ты улыбнешься, подумаешь (откуда они ведомы тебе), да, конечно, не по собственным переживаниям. Но достаточно того, что пришлось ощущать воочию. Что нас разделяет? Почему я к этому возвращаюсь? Мне хочется, чтоб ты поняла хорошо, что во мне говорит не ригорист. Ведь я же не бросаю камня в павшего, не снисхожу к нему — прощая его. Ведь этого же нет во мне совершенно. Вспомни действие на меня рассказа Гогуса о Нат. Ник.[516] (от которого он потом отрекся). Разве негодование поднялось у меня против нее. Да нет же. Совсем нет. У меня была глубокая боль — что все ценное, высокое, светлое — так в жизни хрупко. Меня потрясает торжество зла, темных начал. Как я потрясаюсь теперь от разгула реакции в Европе, от предательства Испании и Чехословакии темным силам[517]. Вот из‐за чего я вернулся сейчас к этой теме — из‐за того, что сейчас лейтмотив моего восприятия жизни — это мысль о хрупкости всего лучшего. Мне вспоминается фраза одного героя Леонида Андреева, поразившая меня в ранней юности. «Жизнь как садовник — срезает лучшие цветы, но их благоуханием полна земля»[518].
Я думаю часто о том, отчего дети особо одаренные, особенно морально значительные — часто умирают так рано. Так было с нашей Таточкой, с «маленьким братцем» Свеном, с Митей Боткиным (стих Фета)[519]. У тебя есть свои примеры.
Моя пламенная любовь ко всему духовно значительному привела меня еще с юных лет к преклонению перед ним в жизни, к стремлению служить и охранять его, бороться за него. Среди прекраснейшего в жизни я считаю любовь — какой она может стать. Любовь есть подвиг, т. к. требует постоянных жертв, требует отказа от эгоизма — это в отношении другого существа, и в отношении обоих — борьбы и победы над полом, который нам дан природой и обществом. Любовь есть путь, она требует постоянного движения вперед, не терпит застоя, остановки. Вместе с тем она должна быть путем ввысь, лестницей в борьбе, в творчестве, все к новым вершинам. Она требует больших жертв и отречений. Воля в любви должна создавать всяким порывам — плотины, чтобы выше и выше поднималась чистая, прозрачная вода, а не терялась в болотистой почве, где она загнивает и грязнится. Любовь должна отсекать все соблазны многоликости. «Не верить мгновенному». Микеланджело спросили, как он творит свои статуи. «Я беру кусок мрамора и отбиваю все лишнее», — был его ответ. Если дать развитие всем порывам — мир любви вырастет кустом, если отсекать все мгновенное — во имя единого, — то образуется стройный ствол, прекрасный, как у пальмы, бука и кипариса. Но самое важное, что любовь должна не только творчески преобразить темные силы пола, она должна преобразить всю душу и достичь чуда — жизни в другом, как в себе, жизни в одном мире. «Спящий живет каждый в своем мире — для проснувшихся мир един» (Гераклит). Любовь есть пробуждение двух в едином мире. Оттого любовь есть и тайна непостижная уму (Пушкин). В любви открывается лик — т. е. то, что определяет личность, делает ее неповторимой, незаменимой и единой во всей вселенной. Беря у человека много сил, она возвращает их стократно и повышает ценность человека для общества.