Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 48)
А теперь немножко поворчу. Ты совершенно напрасно считаешь себя правой в вопросе с посылками. У меня сейчас две бутылки масла, кусок сала, толокно, какао, варенье, много сахара, немного сушек, конфеты, орешки, изюм, и я вчера получил извещение на новую. Будь рассудительна, к чему мне такое обилье? А ведь еще угощаю то того, то другого. Вещи для зимы прошлого года не доказательство, что на меня нельзя положиться. Я был введен в заблуждение и опытом прошлого, и обещаниями. Может быть, и к лучшему для сердца, т. к. был избавлен от работ грузчика. Теперь же писал заблаговременно о своих нуждах. Еще раз, все обдумав, пишу: если нельзя переслать бушлата, что носил Сережа, то будь добра, сделай эту куртку, о которой писала. Это действительно нужно. Меня со свитером и ватником могут признать достаточно для зимы хорошо одетым. На осень я обеспечен совершенно. Далее, пришли что-нибудь закутывать шею. У меня был такой серый, длинный шарф. Его, кажется, тоже носил Сережа. Медвегорскую шапку с ушами. Ремешок (тот — что прислала, недавно украден), теплые кальсоны, англ. булавки и пуговиц крупных. Вот и все из одежды. Из пищи — прошу опять бульонных кубиков, крупы (пшено, или рис, или овсянка), консервы рыбные, масло можно вместо русского сливочное (доходило и летом), 2–3 яблока. Сейчас я живу в бараке с десятниками. Здесь много лучше. Будь за меня спокойнее, моя любимушка. Как после твоего Ленинграда мне стало лучше. Целую тебя с чувством глубокой благодарности и любви.
Ну вот, Сонюшка, сразу три письма от тебя и еще посылка. Одно из писем запоздавшее, это твой панегирик мне в ответ на высказанное мною опасение, что я поблек и письма мои интересны тебе только как свидетельство, что я жив. Спасибо тебе за него, спасибо, что не побоялась вредно повлиять на «хвастулькина»; твоя поддержка сейчас была мне очень нужна, но еще дороже мне та горячая любовь твоя, которой веет от каждого слова. И мне все кажется, что я недостоин такой любви. Ужасно тронула открытка с дороги, возле Фирсановки. Так живо представил вас в вагоне, тебя полную впечатлений о поездке и мыслей о будущем. В твоих итогах о Ленинграде самым для меня интересным было этот раз посещение Татьяны Борисовны. Известно ли ей, что я знаю о колибри?
О Сереже ты напрасно, указывая, что он проявил теперь самостоятельность при поступлении на курсы, предупреждаешь меня, чтобы я ждал худшее, тогда будет радостнее хорошее. Разве мои письма не полны тревогой за его моральное будущее, хотя я и лучше других знаю хорошие стороны его натуры? «Трагическое» в Танюше пошло, видимо, на убыль. Это хорошо. Я рад, что она так жизнерадостна. Судьба семьи Н. В.[500] меня ужаснула. Бедная Я. А.[501] Неужели же у Ал. Юр.[502] — рак! А Киска, вот судьба! Ты мне ничего не написала о впечатлениях московской Тани[503] от поездки. Еще раз спасибо, спасибо тебе. Я так много пережил здесь, вдали, один от этой поездки, и сейчас еще полон ею. Может быть, еще припишешь какие-нибудь подробности, какие вспомнятся.
В следующих письмах буду ждать о посещении тобой прокурора; получила ли ты мое письмо, которое я написал по твоему совету, и как отнеслась к нему. Как грустно, что письмо мое к твоему празднику не поспело. Получила ли ты его хотя бы с опозданием? 30‐го я в несколько приемов писал тебе, чтобы ты чувствовала, до какой степени я был в этот день с тобою. Судя по всему, ты была у моих в годовщину смерти Татьяны Николаевны (23/IX), во всяком случае, этот день падает на твою поездку. Когда я отвечал на твои предыдущие письма, я не откликнулся на привет Ек. Вяч. и Ек. Н.[504], если можно, передай им сердечный привет от меня. Неужели же Ек. Вяч. — е может быть еще хуже? Как она переживает это? Как они довольны поездкой?
Гогус бесконечно трогает меня. Ах да, хотел сказать тебе, что я помню всю семью Ек. Ник. и чудесную девушку, которая пишет стихи и рассказывала о посещении Городка, где мы были с тобою в последнюю весну. Помню и юношу, который пережил такие пертурбации, пока не устроился при лаборатории, и двух маленьких ребятишек, которых видели с тобой в Переделкине и у которых был любимый цыпленок, которого они отлично выделяли из стайки цыплят.
Все это я помню, и домик вблизи с тем местом, где стоял «Старый дом, старый друг» Герцена. Все это, друг мой, было, и все это прошло.
Я снова поболел. Был назначен в сангородок, но в ночь накануне отправки — температура спала с 39.8 на 36.2, и меня не отправили. Пролежал я снова в медпункте, где чувствовал себя хорошо. Рассказывал санитарке о своих путешествиях в студенческие годы. Кстати, вернулась Романея и очень хорошо теперь ко мне относится. К приступам малярии я привык и переношу их довольно легко. Хотелось мне опять побывать в сангородке, но я боялся лишиться места и, наконец, перерыва в получении писем во время твоей поездки. Поправился я очень скоро. К сожалению, нам пришлось покинуть барак десятников, где было так тихо. Живем мы теперь в кабинке нового барака. Неплохо. Я буду рад, если там останусь надолго. В кабинке нас всего 5 человек. У меня отдельные верхние нары. Есть у нас свой отдельный дневальный. Но здесь уже не будет той тишины, т. к. за перегородкой кипит жизнь барака. Из общего котла теперь я беру из пяти блюд в день не больше одного. Перешел на питание твоими посылками. Кое-что (селедки) прикупаю в ларьке. Теперь у меня редко бывает изжога. Получил первые заработанные деньги — (3 р. 50 к.), теперь получу больше. Удается доставать картофель и жарить его с грудинкой или маслом. (Пришли еще муку.) Теперь можно готовить и каши на печке. Если есть на Арбате галеты, будь добра, пришли. Они бывали в магазине б. Сиц[505]. Если достанешь, сократи сухари. От посылок у меня всё остается запас. Из последней посылки книги получил и газеты (литературные), такая радость. Книг больше не высылай. Ну вот, нужно кончать и деловую часть письма. Целую, моя родная женушка, крепко, крепко.
Дорогая моя Сонюшка, вчера получил твое письмо от 3-го/X, в котором ты сообщаешь мне о получении моей автобиографии. Видимо, одно или два твои письма пропали или задержались. Я ждал описания, как прошел твой праздник, ждал результатов твоего посещения прокурора. Так как письма пропадают очень редко, то я надеюсь скоро получить и запоздавшие. Мои дни все еще заполнены отрадными мыслями о твоем посещении моего города. Как трогает меня Т. Б.! Но <ко> всему этому примешиваются горькие думы о Кисе и Яд. Ад. Так многое вспоминается. «Все, что было, что манило, что цвело, что прошло, все, все!»[506] (А. Блок).
Эти вечера, возвращаясь домой, я забирался на свои (теперь верхние) нары, доставал «Мишку» — (конфетку) — сколько воспоминаний! Помнишь ли, что эти конфеты были непременным ассортиментом наших поездок за город весной 1934 г.? У меня теперь томик Пушкинской лирики. И вот я читаю, медленно, строчку за строчкой.
Позади — руины монастыря на горе с просветами под арками — на древний Мцхет с его храмом, на Куру и Арагву. Сухие, пахучие травы на крутых склонах. Стихли уже цикады. Глухо шумят воды Куры. Мы с тобой в лодке с маленьким томиком Пушкина в синем переплете. Я читал тогда тебе эти стихи — когда тени гор густыми, зубчатыми полосами протянулись через реку.
«Печаль моя светла». Как видишь, эти стихи можно ощущать своими не только «на холмах Грузии», но и «На сопках Манжурии»[508]. Весь день теперь я жду этого часа, когда заберусь на нары (у меня теперь отдельные) и раскрою желанную книгу. И снова в жизни я слышу музыку. Получены ли тобой мои письма: о Коктебеле, о Лергровике (норвежские воспоминания), поздравительное, письмо, писанное 30/IX, и письмо одному Сереже лишь с припиской Танюше? Писал я тебе и о своей работе. Она почти все время на воздухе. Выяснила ли ты вопрос о моей переписке с детьми. Можно ли адресовать им непосредственно, можно ли писать Сереже?
Ты все упрекаешь меня за мою непредусмотрительность касательно одежды. Напишу еще раз. В лагерях всегда одевали. Когда мы приехали, нас категорически обещали одеть. В ближайшие дни одели две первые бригады. Постепенно одевали остальные. В последнюю очередь слабосильных, т. к. в них производство наименее заинтересовано. Очередь так до меня и не дошла. Неужели это непредусмотрительность? Неужели я должен был беспокоить тебя новыми затрудненьями, быть может, новыми тратами? Когда приблизилась осень, тебе все написал о необходимом: свитер, теплая шапка, платок на шею, теплые кальсоны и бушлат. Этого достаточно. О валенках не писал, т. к. подержанные — вероятно, дадут, а нет — обойдусь ботинками с калошами, это не туфли! Но, конечно, раз ты мне их приобрела — большое спасибо. С ними, конечно, лучше. Но я не имею права просить тебя (кроме мелкого баловства) о том, без чего я могу обойтись. Толстовка и штаны не нужны. Пойми, что на нарах у меня было место 45 × 180 см., теперь 55 × 180 см. Все лишнее — очень стеснительно. Получил извещение о прибытии еще одной посылки — вероятно, шубы. Пока я не на общих работах, ее длина мне не будет мешать. Верь мне, что о всем нужном прошу, и будь покойна. То же и о питании. Я тебе писал, что почти целиком перешел на посылки. Отсюда ты сделаешь вывод — уменьшать их нельзя. Уверяю тебя — что у меня все время остается еще запас. Разве я тебе давал повод не верить мне. Я написал, что нужно — крупы и луку. Вот и все мои дополнительные просьбы. Ты почему-то на основании того, что ко мне хорошо относятся, — решаешь — значит, хорошие люди. У меня еще как-то сохранилась способность обращать к себе людей с хорошей стороны.