Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 46)
Теперь о главном, взволновавшем меня в твоем письме, — ты собираешься отказаться от поездки во время отпуска! Сонюшка, не делай этого! Не посылай мне вовсе некоторое время посылки, но съезди. В особенности мне хотелось бы, чтобы ты побывала в Ленинграде и Пушкине. Эта поездка даст тебе так много. Но время хорошее ты упустила. А все же поезжай.
Я предпринял новые шаги касательно того, чтобы удостоверили мою доверенность. Что же касается посылок, то имей в виду, что не все же время я останусь на общем котле, не все время буду без зарплаты. Я встану же на ноги, если буду жив. Меня, конечно, очень радует, что ты сумела поправиться в Москве. Но путешествие не только поправка, но освежение, обогащение, даже обновление. Может быть, тебе легче всего было съездить в Ясную Поляну. Ради меня съезди куда-нибудь.
Посылку я получил. Все дошло хорошо, за все очень благодарен. Всем — обрадован. Когда отведаю — напишу подробнее. Ну, до свидания в следующем письме. Целую тебя, дорогая моя Ярославна[486].
P. S. Лето наше тем временем состарилось. Появились такие золотистые и пурпурные пряди. По реке изредка проходят катера и тащат сплав. Солнце светит редко. Сейчас оно радует нас.
23-го. Позавчера был легкий приступ малярии. На вчерашний день был освобожден. Чувствовал слабость. Много передумал. Это был 9-ая годовщина смерти Татьяны Николаевны.
Забыл отправить, и хорошо. Важная новость. Вчера на собрании в бараке нам объявили, что получена селектограмма: тем заключенным, у кого срок выше 3 лет, предоставляется право возбуждать ходатайство о переводе их в переселенцы с правом выписать семью и с подъемными деньгами. Проект прорабатывается для разъяснений.
Увы, Сонюшка, выяснил: это не для нас. Хотел зачеркнуть, но подумал, что зачеркнутое будет волновать тебя.
Любимая моя Сонюшка, сегодня твой день, и я с тобою. Получила ли ты мои поздравления? Одно письмо было посвящено твоему дню. Сегодня первый утренник. Мы уже подходили к нашей стройке, когда поднялось солнце. Мы видим теперь его редко. Над туманами, как острова, — сизые, далекие сопки. Для тебя — ночь. Вот я в своей конторе урывками пишу тебе. Ты спишь. Что снится тебе? Быть может, склон холма. Груды щебня, штабели бруса и теса, маленькие сарайчики, в одном кузница с ее горном, в других жестяная мастерская, в третьей столярная. Остова домов, часть еще в лесах. На одном — уже финская стружка, как чешуя, покрыла крышу. Шуршат, взвизгивая, пилы, стучат топоры. Среди работающих ходит с метром старичок в белой кепке. Подсчитывает привезенные огнеупорные кирпичи. «Ты, дед, меня не обидь, смотри, чтоб на горбушку вышло!» — «Не бойся, сынок, — не обижу. Солнце еще низко. Впереди целый день. Может, еще и на стахановские наработаешь». Телеги покинули двор. Старик сел на брус и загляделся вдаль. Лицо его стало отсутствующим. Он уже не здесь. «Ей, белая кепка, принимай». Еще телеги с гравием. «Сыпь тут, да горкой, а то смотри, как кашу на сковороде размазал»[487]. — «Ну, ну, батя, горкой так горкой. Ты только рейс не пропусти». И старичок на финской стружке отмечает карандашом 3-ий рейс и снова садится на брус. Лицо у него загорелое, худое, узкая седенькая бородка еще более удлиняет его овал. Одет он в телогрейку (стеганую куртку), из-под которой виднеются полы рыжеватого, заношенного пиджака. Серые шаровары — казенного образца — и суррогатные ботинки из резины — видимо, громоздкие, над которыми виднеются свернутые концы — портянок. Старичок опять задумался, выражение тоски смягчилось чем-то нежным. Что видит он?
Снятся ли тебе такие сны? Солнце уже высоко. Скоро я скажу тебе: «Доброе утро. Поздравляю тебя, Сонюшка, всего светлого». Снова стук колес. Это уже мне не регистрировать. Это везут обед. После обеда надо составлять отчет об расходе материалов.
Я так был уверен, что к твоему дню придет письмо, как в прошлом году квитанция. И вот нет. Вся надежда на вечер. Пришла 2-ая посылка. Сонюшка, Сонюшка, отчего ты не исполнила моей просьбы и не сберегла для своих личных нужд — столь нужные тебе деньги! Ведь это было бы радостно для меня! Ботинки отремонтированные — очень кстати. В них будет время от времени отдыхать от суррогатных моя нога. Вышли пшена, или риса, или овсянки. Теперь у меня есть возможность самому готовить.
Последняя книга, что я читал, «Черный цветок»[488], роман Голсуорси. Надеюсь, что если попаду в Сангородок — смогу почитать. Пока не напишу — книг не высылай.
Ночь. В бараке все спят. У тебя, верно, теперь гости. Привет.
Дорогая моя Сонюшка, и твой день прошел, прошли еще дни, а писем твоих нет. Я уверен, что ты писала, и не очень волнуюсь, но мне грустно. Сегодня получил письмо от Сережи, в котором мне все понравилось. Была очень милая приписка от Танюши. Очень рад, что вслед суровому письму послал другое. Мне не следовало писать о себе. Надеюсь, что Танюше его не покажут. Вместо писем приходили посылки, одна за другой — всего три. Когда вскрывали при мне посылки другим заключенным, во всех были письма, которые тут же просматривались и вручались адресатам. Все посланное дошло безупречно (и орешки тоже), особая радость — это, конечно, варение моей Сонюшки. Из вещей — свитер, каким теплом и лаской повеяло от него. Но это не мой свитер из грубой шерсти, моя Сонюшка опять не послушалась. Дожди, дожди, дожди, уже 45 дней дожди. Сырость, грязь, муть. Дорога убийственная. Конечно, насморк, ломота во всем теле (жара нет)[489]. Вчера зав. баней — затащил меня к себе, высушил одежду в дезкамере и уложил спать в тепле. Он славный малый, этот горбун. Когда-то я работал у него в бригаде. «Теперь осень, скоро придет зима, засыплет все снегом, а мы будем работать, будем работать». Так говорит у Чехова одна из «Трех сестер». И вслед за этим безнадежное, бескрылое «в Москву, в Москву, в Москву». Ах, если бы письмо от тебя, моя Ярославна.
Не имея от тебя долго писем, я стал перечитывать старые, все они в каком-то сиянии твоей любви. А я-то, глупый, сомневался в ее прочности! Я все не решался писать тебе об этом, но решился освободиться и от этой тайны от тебя. В особенности эта мысль овладевала мной на этапе и первое время, до получения твоего письма на 145 колонне. Она сложилась под влиянием ряда впечатлений, закончившихся в Коктебеле. Помнишь наш разговор в первый вечер, когда ты передавала мне слова <
Когда я вспоминаю свое прошлое, то почему-то невольно задерживаюсь на тех моментах, когда я был виновен в чем-нибудь перед теми, кого я любил. В отношении тебя, быть может, еще все исправимо, и упреки себя за тебя лишены той горечи… Сегодня засияло солнце. Надолго ли? Покраснели дубы. У нас в России они буреют[490]. До весны они здесь сохраняют свою листву.
Глупое письмо написал тебе. Т. е. о серьезном, но написал-то глупо. Глупею я, Сонюшка. Ты знаешь, я, например, иногда мечтаю: одеть рубашку с манишкой, повязать синий шелковый галстук. Одеть пару со складочкой и в наружный карман вставить носовой платок, так, чтобы торчал кончик. Подняться и, воодушевляясь мыслями, рождающимися в процессе изложения темы, — закончить ее неожиданно для себя самого. Это, конечно, все недостойно моего серьезного положения. А вот взглянуть на присланный тобой чудесный свитер и с нежностью погладить его — вот это реальность, и вовсе не глупо. Как он согрел меня. Словно обнял как-то. Хорошо! Ко мне все пристают, чтобы я продал его или сменял. Ну, нет. Никогда.
Пиши теперь не БАМлаг, а Амурлаг[491].
Я заработал первые 3 р. 50 к. [492]
Дорогой друг, воет ветер, лохматые низкие тучи с дождем ползут над поредевшими, жестко шелестящими рощицами. Ах, как мне грустно, грустно, Сонюшка, моя любимая, моя желанная, ведь уже больше полмесяца нет от тебя ни строчки. Сперва я просто тосковал, а теперь такая тревога на душе! Ты меня избаловала своим здоровьем. Ты писала про прострел, но ведь это только неприятно, но не опасно. Я помню по твоим рассказам только, как ты девочкой из Китай-города ездила лечить зубы. Да как ты тяжело заболела в Тиберде, да еще про ту твою болезнь, которая расчистила тебе путь ко мне. Вот и все. И мне порой кажется, что я буду наказан за мое доверие к твоему здоровью. Да мало ли какие беды подстерегают нас. Вспоминай свою безотчетную тревогу в Киеве после Мотовиловки. Ах, если бы хоть несколько строк от тебя! Перечитываю вновь и вновь твои старые письма. Мне удалось непосредственно начальнику отделения передать доверенность, но это еще не значит, что она будет удостоверена. Это последнее, что я в силах сделать. Не можешь ли ты через районный НКВД получить удостоверение моей подписи (следователь Готцев).