Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 44)

Возвращаюсь к сегодняшнему дню. Три дня тому назад я сказал старику соседу — дневальному нашего барака: «Знаешь, Павел Семенович, я иду в лагерь с работы и думаю, что вот скоро мой уголок на нарах, я протянусь, а ты мне скажешь ласковое слово. Спасибо тебе». Этот старик ревниво оберегал мои вещи. Мы угощали друг друга из наших посылок. Особенно он любил сало и чай. Он был горяч, задирист, воевал со шпаной. В нем было много жизнерадостности. Ко мне относился с подлинной теплотой. Я его поблагодарил вовремя. Ночью я проснулся от ощущения, что кто-то тащит с меня одеяло. Я вскочил; вижу: кто-то с моим одеялом (это твое, большое, оказавшее мне колоссальную помощь) ползет под нары. Я думал — вор. Оказалось, это бедный мой старик. Он встал, почувствовал себя плохо. Качнулся, ухватился за мое одеяло и упал. Его разбил паралич. С трудом втроем мы уложили его на нары. Я побежал за лекпомощником. Но что же он мог сделать? Старика увезли в лазарет без меня. К вечеру он умер. По ошибке на него одели мои серые туфли.

Смерть этого старика очень огорчила меня.

Теперь о деле: Мне кажется, лучше всего просить А. Толстого или Бонч-Бруевича передать твое заявление в высшую инстанцию непосредственно в руки секретаря. Хорошо приложить к нему:

1) Мое письмо к тебе или копию с него, где я писал о всей своей жизни в ответ на твое сообщение об отказе прокуратуры.

2) Отзыв со службы (вряд ли даст Коммун. Музей). Литерат. Музею нужно лишь повторить то, что писал обо мне Бонч-Бруевич на запрос следователя. Такие характеристики, даже очень хорошие, выдаются. Сегодня один колхозник мне говорил, что ему здесь прочли отзыв об нем очень положительный, полученный из колхоза с рядом подписей.

3) Curriculum vitae и список печатных трудов хранятся в моем деле в Лит. Музее в бумагах, которые направлялись в Секцию Науч. Раб.

4) Быть может, тебе следует написать о моем здоровье. Указать, что справку об моем сердце можно получить в Клинике у д-ра Свешникова. А здесь с мая по сентябрь у меня были 5 серий приступов малярии, ослабивших меня. Я до сих пор на общих работах (моя теперешняя работа временная).

Вот мои мысли, быть может, я, изъятый из жизни, пишу чепуху. Обдумай и решай своим светлым умом. Целую крепко. Твой Коля.

Вышли мои ботинки, свитер и напиши, если можно, Анне Ник. выслать мой бушлат, что носил Сережа. Если у него есть что другое. И зимнюю шапку с ушами.

Скоро твои именины. Пишу специальное письмо. А пока поздравляю на всякий случай свою Сонюшку.

Ну вот, милая, милая Сонюшка, любимая моя голубка, подошел день твой. Поздравляю тебя с ним. Надеюсь, что в этом году ты будешь чувствовать себя в этот день лучше, чем в прошлом. Живо помню его. С особой остротой с утра чувствовал я свою оторванность от тебя. После прогулки, которая была утром, одного из нашей камеры вызвали с вещами. Камера решила, что его освобождают. Я часто беседовал с ним, и мы оба верили, что нас выпустят. Больно мне кольнуло в сердце, что меня не вызвали с ним. Я взял с него слово, что он позвонит тебе именно сегодня и от меня поздравит. Встретился я с этим человеком на этапе (но ехали в разных вагонах). Потом он был со мною и на 145 и на 174 колоннах. Итак, он тебе не позвонил. Он принес мне первую телеграмму. Но в тот день я очень надеялся, что ты услышишь привет от меня. А как мне хотелось получить весточку от тебя! И я ее получил: это был денежный перевод. Тогда я подумал, что это ты так подогнала день. День кончался. Я вынул бумажку (квитанцию) и крепко зажал ее в своей руке и думал, и думал. О многом думалось мне. Представлял и нашу комнату. Что-то в ней в этот час? Кто посетил тебя? О чем беседа? В каком ты платье? А главное — что на душе? Мой сосед, молодой инженер, спросил меня, почему так пристально — смотрю на квитанцию. Да ведь она же знак, что думаешь обо мне, что это послание твое вместо письма единственно возможное, безмолвное, но красноречивое свидетельство твоей любви и верности. В этот момент в камере началась драка. Один из заключенных отказался лечь там, где ему указал староста, и староста силой пытался уложить его, а некоторые, довольные развлечением, подуськивали их. Какие это были лица! Какое здесь все было: далекое, чуждое, ненужное. И как сердце рвалось туда, к милым Арбатским воротам, вблизи которых два одинаковых дома, голубых с белыми деталями, а там, в крайних двух окнах первого этажа, под которыми я так часто стоял, светит — огонек.

Что же мне пожелать тебе? Согласно постоянно повторяющейся мечте в твоих письмах я желаю тебе поскорее поселиться с тем, кого ты любишь, кому ты отдала свою жизнь, в маленьком, деревянном, но теплом домике на холме, близ большой реки. И жить тихо, тихо в любви и совете. В дружбе с трудом и природой. А ведь это все не эгоистично с моей стороны желать этого. Быть может, мне следует пожелать тебе забыть начисто все то, что является источником твоих страданий, и заново строить жизнь. Но у меня рука уже не поднимается на это. Прости же мне, друг мой верный, мои холодные последние письма. От них веет тем холодом, который наполняет так часто мою душу. Но что же мне делать. Не писать в такие полосы еще хуже. Тем более что письма были деловые. Дожди, дожди, дожди, грязь по колено. На работу в оба конца около 6 км. И эта сырость во всем теле от непросыхающей мокроты одежды, которую заменить нечем, и днем и ночью. А я ничего. Был только один приступ малярии 7-го/IX и благополучно прошел. Видишь, какой у меня крепкий организм. Ничто не берет его. И сколько во мне еще сил, способных возродиться. Работа у меня хорошая. Начальники — производственники — люди спокойные (вольные), с опытом и выдержкой. Относятся ко мне хорошо. Работаю я добросовестно. Работы немного, и она не утомительна. Я статистик-экономист при прорабе и вместе с тем конторщик. Основная работа — учет поступающих стройматериалов и их израсходование. С рассеянностью борюсь успешно. Мне здесь много лучше, чем когда я был зав. баней и прачечной. От тебя все нет посылки. Это или очень хороший знак: ты исполнила мою настоятельную просьбу и один черед пропустила, — или же дурной знак: очередная посылка застряла и придут две вместе.

Ну — подальше от интересов моей жизни в колонне 188-ой! — Вот наша комната. Меня в ней нет. Я не могу смотреть на тебя, улыбнуться тебе, моя любимушка! Ну что ж — пусть смотрят на тебя: юный Герцен, старый норвежский рыбак на коврике и мальчик кисти Перуджино[476]. Может быть, в них ты почувствуешь мою улыбку.

Твой и здесь

Написал карандашом, но обвел чернилами, чтобы легче было читать.

У меня радость — выдали ботинки и портянки.

Дорогая моя Сонюшка, следую твоему совету. Нельзя ли только письмо перепечатать на машинке и приложить к моему. В наших условиях трудно написать должным образом. Если что неладно, то вычеркни в подлиннике, а потом сними копию, засвидетельствуй ее у нотариуса и тогда перешли по назначению. На всякий случай я это письмо перешлю еще раз тебе. Черновик у меня остается. Спешу сообщить тебе, что мое служебное положение гораздо прочнее, чем я думал. Оно согласовано с III‐ей частью[477]. Работы, говорят, хватит на всю зиму. Дожди не прекращаются. Холодный ветер. Но рощи стоят еще в летнем уборе. Нигде не видно осенней листвы. А помнишь, как в начале августа в Киеве нас удивляли желтые пряди в деревьях. Есть здесь одна липа, она стоит одиноко на нашем пути. Я всегда любуюсь ее прекрасными формами. Видишь, тоже хороший признак. Я понимаю, что и без помощи искусства можно восхищаться природой и глубоко, и ярко. Но искусство дает много. Вот в этой липе я не увидел бы многого, если бы не мое знание деревьев Пьеро делла Франческа, Н. Пуссена, Кл. Лоррена, Коро и, наконец, нашего Левитана[478]. Вот видишь, твои письма, письма детей — и я снова живу. Сереже я написал суровое письмо и каюсь; его письмо было очень милое, юношески задорное и ласковое (сдержанно). Скоро пишу опять.

Целую очень и очень крепко.

P. S. Пришли английских булавок, но не маленьких, если есть на Арбате.

Сонюшка, милая, и еще три письма от тебя (два 4‐х №№ и 5-ый), такие согревающие мою жизнь! Отвечать сейчас на них не могу: нет места. Скажу только, что ты ошибаешься, думая, что у меня есть упрек друзьям за то, что они не пишут или забыли меня. Я только говорю, что я для всех уже в прошлом и только для тебя — в настоящем. Ударение на тебе. Я нисколько не сомневаюсь в любви к себе детей. Каждый из них выражает ее по-своему. Но и для них <я> уже прошлое. Мной не живут. Мною живешь только ты. Напрасно ты думаешь, что во мне есть неудовлетворенность моей жизнью, — у меня была прекрасная жизнь, какие редко, очень редко выпадают на долю человека. Благословляю за нее судьбу. Сейчас в лагере у меня хорошая полоса и в быту, и на работе. Подробно обо всем на днях. Письмо мое надо скопировать на машинке и приложить к подлиннику. Если есть неудачные места, надо поступить иначе. Вычеркнув их, дать перепечатать рукопись, а копию засвидетельствовать у нотариуса. Итак, да здравствует жизнь и любовь.

Целую крепко, крепко

Сонюшка, хорошая моя, вот я наконец сажусь не за деловое письмо и буду его писать дня три. Сегодня отправил тебе очень важное письмо, надеюсь, ты его получила. Какая радость для меня сесть вот так и начать беседу с тобою. Душевное мое состояние значительно улучшилось (8 писем от тебя, 2 от детей, Сережа на курсах). Для этого есть и объективные местные причины — улучшилась и внешняя жизнь. Положение мое на работе, как мне объяснили, гораздо прочнее. Это была не просто внутрилагерная мера, но мое назначение согласовано с центром (отделением).