Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 39)
29/VII. Эти два дня, что я пишу письмо, я все вспоминаю прошлый год. Только год назад, только год, а столько горя налегло на жизнь, что этот год отдалило вглубь жизни! Эти дни мы были в Киеве. Мы смотрели Врубеля в Кирилловской церкви[440], Лавру, надднепровские парки, Ботанический сад, Музей. Сегодня, 29-го, отъехали в Умань. Я составил себе календарь обоих путешествий и каждый день вспоминаю «год назад», «два года назад» и, наконец, эти дни «три года назад». Ты пишешь, как хорошо, что человеку не дан дар Кассандры — знать будущее. Да, хорошо, что в те года мы его не знали. Но в эти дни, месяцы, если бы знать, что у нас не все кончилось, что у нас не только жизнь в письмах (как ты хорошо описала получение 3‐х писем), что у нас есть общее будущее. Если бы знать, какая бы тяжесть свалилась с плеч, как бы я помолодел. А теперь живешь с надеждами. Я тебе писал: измучен жизнью, коварством надежды. Мне так хочется тебе написать что-нибудь, что бы порадовало тебя, но у меня ничего нет, кроме любви к тебе, моей верной Сонюшке.
Я опять на общих. В день возвращения из Сангородка был послан на разгрузку вагона от кирпича. Температура, говорят, доходила до 50° на солнце. С каким же наслаждением я после этого смывал кирпичную пыль в бане! И окатывал себя водой. Эта привилегия мытья когда захочу за мной осталась. В другие дни работали на лугах, по заготовке дерна. Там легче — зелень, но тени нет. Я не в силах вырабатывать нормы. Сердце сдает… Сегодня я поэтому освобожден, хотя температура у меня нормальная. Это потому, что у нас новый лекпом, который гораздо внимательнее. Видишь — уже плюс.
Пишу тебе, сидя в высокой траве, в тени нашего барака. Ох, жара, жара! С наслаждением ел орехи, чернослив с сухарями и сгущенным молоком, не разводя его. Недавно делал компот из винных ягод, чернослива и абрикосов. Провизии твоей у меня еще много. Надеюсь, что ты исполнила мою просьбу и не выслала в очередной раз посылки. Пойми, у меня есть и деньги. А в колонне теперь есть ларек. Хранить же избытки провизии — очень трудно. Пойми — что я сплю на нарах. Последние 2 месяца у меня ничего не украли. Не имею еще известий, получила ли ты мое письмо, копию с которого я хотел чтобы ты приложила к своему заявлению.
Хочу знать твое мнение.
Рад, что Державин[441] пригодился.
Диуретик у меня есть. Хинин мне давали в Сангородке. Есть еще и свой. Денег не высылай. У меня есть.[442]
Дорогая, бесценная Сонюшка — вчера отправил тебе письмо с воспоминаньями о нашей поездке. Сегодня мы были на могиле моего отца, на моей родине в Софиевке. И все кричит во мне — неужели это только год! Только год! Куда, куда вы удалились — дни нашей жизни с тобою. Получил твои письма — ответные на мои ответы по поводу отказа прокуратуры. Мне кажется, что во всем этом есть какая-то нечеткость. Если бы дело было в том, что постановления тройки не могут быть оспариваемы прокуратурой, то это должны были тебе сказать сразу при получении твоего заявления и моей жалобы. Между тем здесь в Уссури постоянно: освобождают прибывших со мной этапом, приговоренных той же тройкой, или же чаще заменяют 10 лет годом, двумя, тремя. Получила ли ты письмо, которое я послал тебе непосредственно вослед автобиографии? В нем я объяснял тебе, что думаю, тебе следует приложить его или копию с него к своему заявлению. Ты мне ничего не ответила. А в первом письме, до моего разъяснения ты пишешь ту же мысль, но сейчас же отбрасываешь ее.
Отвечу на твои вопросы. Мой первый следователь Готцев, который, по моему впечатлению, вел мое дело к прекращению (он, между прочим, показал мне отзыв Бонч-Бруевича — исключительно хвалебный и с научной, и с общественной, и с политической стороны), так вот этот Готцев уже поставил все вопросы о моем прошлом. Видимо, отдел не согласился с ним, мне дали нового следователя Черкасова, который повел дела диаметрально противоположно во всех отношениях. Но о нем распространяться не буду. Эпизод с А. Э. Серебряковым — он изображен в очень тяжком виде. В общем, у меня впечатление такое. Если бы не Григорьева — ничего бы не было. У нее нашли записку ко мне с рекомендацией двух лиц. Это бросило на меня подозрение. Справились, кто я, и собрали сведения о моем прошлом. Подозрения сгустились. Установили наблюдение над нашим телефоном. Два разговора показались подозрительны с Марией Васильевной о собрании и с Константином Николаевичем[443] — о плане Пушкинской площади. И все же если бы не было большой кампании по очистке страны от подозрительных лиц, меня бы, как мне кажется, не тронули б. Ведь за телефоном наблюдение было в апреле, а взяли меня в сентябре. Вот, как мне кажется, и вся моя трагическая история. П. Н. Миллер[444] не смог тебе помочь установить, кто это Николай Константинович и Мария Васильевна. Может быть, автор плана Пушкинских мест Пушкинской площади неправильно записал, может быть его отчество неверно?
Словом, как видишь, я не имел возможности ни объяснить записки, ни объяснить, что это за лица говорят со мной по телефону. Обо всем я написал депутату Верховного Совета А. Н. Толстому, но ответа нет. Может быть, ты побываешь у Германа Селлиского (ул. Огарева д. № 3 или 5 кв. 39). Григорьева, вероятно, была у него, может быть, он-то и посоветовал ей направить ко мне этих лиц, для получения работы от музея. Как когда-то являлся ко мне ее муж. Кстати, ее записка кончалась шуткой: «Не бойтесь кожаных курток». Ты помнишь, какое он произвел на меня неприятное впечатление, при нашей мимолетной встрече. Смысл этой шутки был также известен следствию. Но это уже было в мою пользу.
Ни минуты не упрекай себя, что ты мне сообщила об отказе. Иначе ты никогда не должна поступать со мной, если ты мой друг. Это письмо придет раньше предыдущего.
В своем ответе на это письмо учти, что оно послано с оказией[445].
Мне хочется взять тебя за обе руки, дорогая моя жена, поцеловать каждую из них и потом долго, долго смотреть в твои глаза и ждать, когда лицо твое озарится улыбкой. Я почему-то лучше всего вспоминаю твой пробор слегка наклоненной головы, поднятые глаза и улыбку. Сейчас получил сразу твою посылку и от Танюши, маленькую. Как мне назвали ее — посылочка-колибри. Она по содержанию и была колибри, а т. к. в твоей посылке много от великолепия этой пичужки, то я богат, как Крез и Поликрат[446]. А потому еще и еще раз прошу тебя помимо предыдущих просьб — пропустить одну очередь, еще и сократить количество всего, кроме масла, сухарей и сушек, чаю. Это, если можно, высылай в прежней дозе. Тем более что меня уже 2 месяца не обкрадывают. Денег не высылай. За все, за все великое спасибо. В особенности этот раз за варенье, тем более что оно твое изделие. Я устроил чаепитие с несколькими товарищами и скромно угостил их. Очки вполне удобны. За книги также очень благодарю. Ужасно боюсь тебя просить о чем-нибудь, т. к. тебе приходится искать. Я знаю, что ты с величайшей охотой посылаешь мне все это. С полной теперь откровенностью пишу тебе, что все эти вещи очень радуют меня, и все же я прошу значительно сократить количество присылаемого. Доставляй себе удовольствия, развлечения. Порадуй меня этим. Ведь я же сам лишен малейшей возможности что-нибудь сделать для тебя. Между прочим, м. б., тебе покажется неудобным зайти к Герману[447], не нужно. Мне ужасно, ужасно хочется <написать> тебе письмо так, чтобы оно действительно было тебе радостью. Знай же, что во мне ничто не разрушено. Что все лишь подавлено. Что я знаю, что, если будет возвращена возможность вернуться, во мне воскреснет вся моя былая любовь к жизни, к творчеству, к природе. Я о близких не пишу, т. к. эта любовь жива и сейчас во мне без ущерба. Я смогу снова сказать: «Мира восторг беспредельный сердцу певучему дан»[448] и «Сотри случайные черты, и ты увидишь — мир прекрасен»[449] (то и другое из А. Блока).
Сейчас я как-то спокойнее. Правда, что у меня плохо с выработкой. Не вырабатываю никак нормы. Но все, даже конвойные, видят — понимают, что это не от нежелания, и говорят, дружно указывая на меня: «Вот этот, белая шапка, старается, да не может, а ты не хочешь!» В перерыве я ложусь на спину в траву. Товарищи разбросаны по лугу, рядом никого нет. И перебранки доносятся лишь издали. Трещат кузнецы, в траве попадаются редкие у нас медведки, богомолки (это насекомые). Ветер освежает вспотевшее лицо и шуршит в траве. Я думаю, довольствуйся тем, что у тебя есть, может быть хуже. И действительно — внешнюю жизнь можно ухудшать до бесконечности, но улучшать — нет. Мне кажется, что после известного предела — улучшения уже не чувствуются, наступает пресыщение. Но совсем не так во внутренней жизни. Там и подъем, и спуск — безграничны. Что ты об этом думаешь?
Работаю я на заготовке дерна. Вероятно, этот вид работы скоро закончится. У нас много разговоров о каких-то отправках на новые места, но все это еще недостоверно. Я тебе писал о ревматизме в руке, врач ошибся. С прекращением физического труда все прошло, а теперь боль в суставах правой руки — возобновилась. Видал себя в зеркале. Выгляжу много лучше и не боюсь показаться тебе. Целую тебя много, много.
Какой кофе ты ищешь, ты же мне прислала уже сгущенное. Очень хорошо. Не надо баловать.