Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 34)
Ты почему-то думаешь, что я осуждаю тебя за временное равнодушие к театру, выставке и т. д. Мне очень по душе все, что ты пишешь о себе. Я тебе писал, что как бы заново в переписке переживаю наш роман. Я, конечно, хорошо понимаю твою боль обо мне. Но я сам предпочту все сознанию, что мои близкие и любимые осуждены как к-ры? Это для меня было бы самое ужасное. Ты хочешь побеседовать со следователями. Фамилии: 1‐го Готовцев — 2-го — Черкесов[397]. С которым из них ты уже беседовала? Но вряд ли они что-нибудь объяснят тебе.
Очень рад, что Танюша понравилась Саше, а ему спасибо. Целую тебя, моя милая, такая близкая, такая любимая. Коля.
C кашей трудно, с киселем очень хорошо. Когда-то я узнаю об Сереже и школе…
Дорогая, любимая моя, Сонюшка милая. Уже неделя, как нет писем, это не так уж долго, но я охвачен тревогой какой-то смутной, как, помнишь, в тот вечер, когда я вернулся из Мотовиловки, а тебя еще у Маруси не было. От детей тоже давно ничего нет. Как-то Сережа кончает школу! Сейчас обеденный перерыв. Над лугами зной. Но ветерок смягчает его. Я в тени дикой яблони. Слежу за облаками, как, помнишь, в поле под березой в Речкове. Облака тоже тают в бледной, матовой лазури. Тают ли это мои надежды на освобождение, или же тает мое заключение? Тогда волновавшие мечты сбывались в течение двух лет. А теперь, что сулит будущее и есть ли оно для нас?
Тогда при мне была моя работа над Герценом, а рядом была ты! Теперь — все другое. Если бы хотя бы от тебя новое письмецо. Буду надеяться на вечер. Посылку от 15/V получил, и пока с ней все благополучно. Только я тороплюсь съесть все лучшее: финики, шоколад, сгущенное молоко. Жаль, что рискованно растянуть. Помнишь, как год назад, в выходной день мы вернулись из Городка, и нам привезли чудесный шоколад, и мы его сразу съели. Я все же съел в три приема, ночью, он был особенно вкусен. А ночь была благоуханная, полная звуков. Из одежды больше не высылай ничего. Я все необходимое получаю, а излишки здесь — обуза. Помни это. Особенно я рад чаю и маслу. Эти полмесяца пил кипяток с лимоном или толокно. Было неплохо, но все же о чае я соскучился. Витаминов пока не высылай, у меня скопилось немного. Хотя я ем штуки 4 в день. В порядке баловства пришли мне баночку меда или варенья. Ты знаешь, какие есть чудаки — посылают яйца, пирожки — ну конечно, такая провизия портится. Все, что присылаешь ты, очень хорошо. При просмотре посылки даже отметили: «Вот это умно сделан подбор». Все же я прошу еще раз меня так не баловать. Очень прошу. Теперь о Селигере. Без посылки я вполне благополучно проживу месяц. Письма же мои тебе перешлют, а ты мне сможешь писать регулярно. У меня повторились приступы малярии, но прошли еще быстрее благодаря хинину. Беспокоит ревматизм правой руки, т. к. мешает работе, а по ночам боль в суставах кисти. Зато у меня впервые в жизни появились мускулы. Это общий хороший признак. Пора кончать. Зной… Над лугами с обильными кочками, где попадаются прекрасные цветы, парит белокрылый хищник, не знаю его названия, вчера парил степной орел. Часто проносятся чайки, блеснув, как серебром, своим белым крылом, или кто-то в небе махнул белым платком на прощанье. В траве ползают змеи. Наши шпанята ловят их и рубят им головы лопатами. В низких кустарниках повсюду кукование.
Ну, до следующего письма.
Целую крепко
Пришли каких-нибудь дешевых книг.
Любимая моя, хорошая Сонюшка, вчера получил твое письмо от 26 Мая № 15–16. Я чувствую, сколько огорчений приносят тебе хлопоты обо мне, читал письмо и, знаешь, почему-то жалел тебя, а о себе не думал. М. б., потому что сейчас мало верю в возможность пересмотра дела. Но тебе в Москве, конечно, виднее. Относительно моей жизни ты совершенно права в бытовом отношении. Отношения с начальством вполне удовлетворительные. Ни от кого ни обиды, ни притеснения я не видал. Физический труд мне очень по душе в тех условиях, в которых он протекает теперь. Голова моя свободна, не загружена, как это было бы в канцелярии. Лишь бы хватало силы и здоровье не сдавало. Я тебе писал, что у меня окрепли мускулы, на руках появились небольшие мозоли. Словом, я становлюсь рабочим человеком. Тяжело — это окружение день и ночь заключенными — моими товарищами по работе, среди которых много неприятных, а то и прямо дурных людей, как среди бытовиков, так и к-р-ов. В нашей колонне ведется энергичная борьба за чистоту. Представь себе, что в нашей колонне нет клопов. Я не поймал на себе ни одного клопа, ни одной вши, ни одной блохи. Если случается, что кто-нибудь завезет вошь, то немедленно устраивается полная дезинфекция помещения и вещей и внеочередная баня. Баня очень часто. Несколько раз в месяц. Я очень радуюсь ей. Прикосновение горячей воды к усталому, запыленному и потному телу — большое наслаждение. Нам выдали новые брюки, гимнастерки и майки, а также наволочки. Двор колонны содержится в чистоте. Посреди устроены клумбы. Вчера нас посетила агитбригада и устроила вечер с музыкой и пением.
В твоих последних письмах, Сонюшка, попадались фразы, огорчившие меня. Ты мне на это не отвечай, а только пойми меня. Ну а теперь совсем о другом. Эти же письма, где ты пишешь о моей способности сохранять любовь к жизни, — напомнили мне и Гагры. Помнишь — утро. Жегварское ущелье. Шумит водопад, струящийся с горы. Мы сидели на старом упавшем дереве с дуплом и ели фрукты. Вспоминала ли ты это утро?
Мне еще хочется написать тебе по поводу твоих слов о моей душевной крепости. Я сравниваю две жизни, которые я лучше всего знаю, свою и Герцена. И знаешь, я не поменялся бы с ним несмотря ни на что. То, что он пережил в 1850–52 г., искалечило его внутренний мир[398]. А его Консуела[399] — это не моя София. Внутри же меня остался мой свет.
Этот раз не вкладываю цветок, т. к. они плохо засушились. Я бы охотно собирал здесь коллекцию цветов и листьев. Ты знаешь, здесь дубы — кустарники. Но листья у них попадаются в две ладони и несколько иной формы, чем у нас. Я выбрал средней величины, засушил его, но его вложить в конверт не оказалось возможным. В своем заявлении, которое я послал тебе, я писал лишь то, что непосредственно относилось к делу. О посылке: пришли брынзы, если ее нет — зеленого сыра и карандаш, не чернильный. Все мои просьбы — прихоть, если нет на Арбате, не ищи. Очень пригодился кисель: в течение третьей серии приступов малярии. Я питался им и сухарями. Сегодня не иду на работу.
Всего светлого.
Целую.
Милая Сонюшка, любимая моя, вот и еще письмецо от тебя от 29-го/V (с тем же № 17‐м). Пишу тебе сразу ответ, т. к. после болезни я на три дня переведен на хозработы и имею досуг и отдых. Вот видишь, еще пример хорошего отношения ко мне начальства колонны. Ввиду того, что врачебной комиссией я включен в список заключенных, которых следует использовать на ненормированных хозработах, я боюсь, что меня скоро переведут в другую колонну, быть может, даже в другое отделение. Кстати, станция Ружино рядом с Уссури и рядом с нашей колонной (километра 3). Итак, у меня сейчас свободный час. В зоне пусто и тихо. Мне вспоминается наш отъезд в БАМлаг из Москвы. Очень тяжело было прощаться с ней. Уезжали мы ночью. В окошко я увидел пл. Красных ворот, вспомнились наши посещения Ирины Ник. Как живет она и ее муж?[400] Мы гадали, куда везут. Всем хотелось на юг. На Волгу, там теперь несколько лагерей. Мне особенно хотелось. Это лучше всего. Но наш закрытый автомобиль привез нас как будто на Октябрьский вокзал. Значит, это опять Белбалтлаг, а м. б., Соловки. Это несколько хуже, но все не плохо. Настроение поднялось. Оказались мы на окружной, следовательно, все возможности открыты. Утром, не помню уже которого дня, мы услышали гудки электрички. Вот и Лосинка! милая Лосинка[401]. Значит, не милый север или сибирские дали. От Ярославля мы свернули на восток, благополучно миновали путь на Печерские лагеря. Бесконечная Сибирь. Но может быть, Караганда. К сожалению, нет. Значит, БАМ или Колыма, последняя уже жутко далекая. Оказался БАМлаг. Мы в Ружине.
На твой вопрос о дополнительных хлопотах я отвечаю, конечно, положительно. А сам не писал хотя бы потому, что не хотел тебе давать еще новой нагрузки.
Сегодня я мыл стекла в окнах нашего барака. И вспомнилось мне, как я мыл их в нашей комнате. Как хотелось мне уюта в быту, хотелось заботиться о ней (нашей комнате), улучшать ее. Как я любил подготовку к праздникам. Смешные люди все это называют мещанством. В их жилах течет холодная кровь, и они не ищут тепла. А как тепло нужно в жизни! Я помню, что иногда ты оскорблялась тем, что я равнодушен ко всему этому, в особенности к праздникам. И теперь мне больно, что я не умел проявить все это, что не был достаточно активен. Ведь я так любил и ценил все это в тебе. И мне так горько, горько, что я не был на высоте. И мне хочется написать тебе «прости». О выставке Левитана[402] я читал в Сангородке статью Грабаря и Юона. Да, Сонюшка, поездка в окрестности, в частности прогулка из Речкова, <