Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 33)
Пиши мне на 188 колонну, но одну открытку на всякий случай в Сангородок (адрес выше). Здесь оказались и книги: «Красная новь» за декабрь. Я читал о Руставели[386].
Как жаль, что его книги не было с нами на Кавказе. Она в моей библиотеке. Крепко и нежно целую тебя.
Сонюшка, родная моя, по возвращении из Сангородка в колонну меня порадовали твоим письмом от 18-го/IV. (Предыдущего письма я не получил.) Меня очень тронуло твое описание получения писем, вот почему я, несмотря на усталость, пишу тебе сегодня. Я был возвращен в колонну раньше, чем предполагал. Припадки малярии не повторились. Этот раз она протекала нормально. Температура через день, без всяких осложнений, кроме болей в селезенке до приступов и во время приступов (при глубоком вздохе, при нагибании и т. д.), вот тебе полный отчет о болезни, надеюсь, вполне утешительный.
Шли мы из Сангородка степью: свежая трава, почки лопнули на кустарниках, много фиалок, без запаха красивого лилового цвета с малиновым оттенком. Но мне теперь, как Пушкину, от весны — волнующая тоска. Осенью будет легче. Я шел и вспоминал надпись, которую я сделал на своем юношеском портрете, где у меня такая шапка слегка вьющихся волос. Я написал Татьяне Николаевне слова Ивана Карамазова — брату Алеше. «Если хватит меня на клейкие весенние листочки, то любить их буду, лишь тебя вспоминая. Довольно мне того, что ты тут где-то есть, и жить не расхочу»[388].
И вот теперь, уже не на заре, а на закате жизни мне бы хотелось обратиться с этими словами к тебе, но с некоторым изменением. Меня уже не хватает на клейкие весенние листочки. Нет, уходит <от> меня жизнь. Но я жить не расхочу, потому что ты тут где-то есть. Я не хочу сказать, что в тебе одной остатки моей связи с жизнью. Но вот непосредственно я чувствую волю к жизни именно при этой мысли «Ты там где-то есть…». Да, не хватает меня теперь на клейкие листочки. Мне хочется сейчас тихо лечь, закрыть глаза, и чтоб был покой. Вот самое страстное мое желание.
Вчера я очень смеялся: какой-то заключенный, желая сказать мне что-нибудь приятное, заметил: «Ну, я уверен, что вы еще поживете с Вашей старухой». Я не сразу понял его и сказал, что моя мать умерла 5 лет тому назад. Но он пояснил, что говорит о жене. Значит — это ты моя «старуха». У парикмахера я пристально рассмотрел свое чужое лицо. И мне понятно, что жену мою должны назвать старухой. А ведь многие, кажется, наш брак не считали особенно неравным, еще так недавно, <и я вспоминаю> свою карточку, о которой писал в начале письма. Что осталось! А внутри — внутри еще так много молодого. Того, что во мне было тогда, и все же меня уже на весну не хватает. Скорее бы осень! О деле напишу дня через три. Итак, Сонюшка, «довольно мне того, что ты там где-то есть, и жить еще не расхочу».
Целую крепко, крепко, моя «старушка»,
Посылки все получил. Спасибо.
P. S. Только что получил твое письмо № 1 и 3. Спасибо, спасибо! Как хорошо жить. Как мне грустно, что болеет Валентина Михайловна[389]. Мне так хочется, чтобы у них все было светло[390].
Родная моя, любимая Сонюшка, в последнее время я получил от тебя много писем. Вопреки закону жизни ты пишешь мне не реже, а чаще. Помню, был вечер, я сидел, писал тебе о своем наибольшем желании в данную минуту: тихо полежать с закрытыми глазами. Помнишь стихи Микеланджело к статуе «Ночь»?[391] День кончался, и мне принесли твое письмо, в котором ты писала о моей жизни. И вот случилось то, что было после твоего первого письма. Я услышал издалека несшиеся неясные голоса мне неведомых птиц. Я увидел на небе в том месте, где меркла заря, — вечернюю звезду, и вспомнилось мне воззрение египтян, что звезды — это ладьи, плывущие по океану неба, таким небо казалось влажным по-весеннему, словом, я вновь ощутил природу. Ты вспоминаешь Фирсановку. Мне кажется, что она должна быть еще дороже мне.
Вспоминаю ясное утро. Покупку конфет с мишками. Заход за тобой в вагон. Там у нас зашел разговор о курении. Ты мне сказала, что и не пробовала курить, и так обрадовала меня этим. Но почему-то этот разговор расстроил тебя, и ты замкнулась. И только на опушке леса рассеялось набежавшее облачко. Нам было чудесно вместе с этой книжкой Елены Гуро[392].
Я помню твое лиловатое платье, которое я потом старался разглядеть издалека, сидя на даче в Переделкине. И никогда до этого мы не казались друг другу такими близкими. Но эта близость в тот час все же еще пугала меня. Потом в Лермонтовской усадьбе мы разошлись, собирая цветы, и снова встретились на склоне. Вот там был тот разговор, который остался для меня одной из вершин нашего общения. После беседы о красном цветке ты сказала мне, чтобы я не терзался борьбой и сомнениями. Что тебе от меня ничего не нужно, что то, что уже есть, — есть полная чаша. Я помню, как, сказав все это, ты склонила голову. Я же почувствовал тогда всю твою высоту и вместе с тем свою свободу. Свободу решения — предоставленного целиком мне.
Помню и наше возвращение, и беседы на бревнах в ожидании поезда, и наше прощание. Как мне хотелось идти к тебе, что бы я дал, чтобы идти. Но я все еще боялся, что ты устала от пережитого и, м. б., хочешь побыть одна, а кроме того, меня, конечно, смущало обещание, данное Н. А., провести у него вечер.
Я смотрел в окно трамвая, они еще ходили по Арбату. Я ждал, что ты обернешься. Но ты не обернулась. Наступала ночь, и я вспомнил слова А. Блока.
Дома я застал замечательное письмо от Татьяны Борисовны. И уснул в передней на сундуке с блаженной улыбкой юности. Как я любил тебя по-молодому! Какое у нас созвучие с тобой в наших воспоминаниях о нашем общем прошлом. Ты спрашиваешь меня, не догадываюсь ли я, о ком говорила ты мне там на склоне. Я все время думаю — об Ал. Юр.[394] Правда?
Меня радует, что ты пишешь об работе в Кускове[395]. Как я рад, что успел побывать там. Мне будет легче теперь представлять тебя там за работой.
До меня дошли еще твои два старых письма. Итак, пока нет № 14, 15 и 18. Я считаю, что с твоими письмами все обстоит исключительно хорошо. Отвечу тебе на вопросы. Все, что ты присылала в посылках, доходило очень хорошо. Белье у нас стирают прачки. Но отдаем мало, т. к. нам выдают казенное. И меняют после бани. Баня у нас часто, раз в 5–6 дней.
Получила ли ты доверенность мою, посланную из Сангородка? Надеюсь, что это письмо ничем не опечалит тебя, моя горячо любимая, изумительная Сонюшка. Целую тебя горячо. Твой Коля, твой всегда и везде.
«Книга о маленьком братце» у меня одна, с надписью Татьяны Николаевны.
Письмо с портретом не дошло. Цела ли у тебя квитанция?
Дорогая моя, любимая Сонюшка, сегодня опишу тебе немножко свою жизнь. Труд наш нормирован, и вместе с тем мы работаем ежедневно определенное количество часов. Если ты норму выполнил до окончания трудового дня, ты имеешь возможность ее перевыполнить, что является, конечно, плюсом. Я слыхал, что перевожусь как слабый на хозработу и, вероятно, покину колонну 188-ую, о последнем я жалею. Когда утром встаешь и выходишь из барака, с наслаждением вдыхаешь запах лугов. Работаем мы теперь по заготовке дерна в лугах. Здесь масса цветов, которые у нас считаются садовыми, — ирисы, асфоделии, лилии. Как они украшают луга! Обед нам привозят на работу, т. к. мы все дни проводим на воздухе. Погода обычно хорошая, особой жары еще нет. Я едва не попал в бригадиры. Бригадирствовать мне пришлось только день, т. к. старого бригадира вернули. Я очень рад, т. к. эта должность не по моему характеру. Но этот день («бригадир на час») я провел с интересом. Сейчас я переведен в хороший барак, и у меня хорошее место. Так что видишь, все образуется. Сегодня мне нездоровится, и я освобожден от работы. Завтра иду, т. к. температура упала. Я перечитывал твои письма. Как бы мне хотелось, чтобы они когда-нибудь соединились с моими. День ветреный, ясный. На окне возле меня — в кружке — ландыши и ирисы. Я думаю о тебе, я полон тобою, я пишу тебе.
Ты мне писала о случайной встрече с одной из встреченных в Гаграх. Я в Бутырках также встретился с одним доктором, который мне рассказал обо мне, о тебе, как одеты, в руках книжка и т. д. Это была экскурсия Н. П. в горы над Жегварским[396] ущельем, которая кончилась таким ливнем. Я был поражен, что он запомнил нас во всех деталях. Мы с ним и двух слов не сказали. С удовольствием я перечитал твое письмо о разборе книг. Как же мне забыть эти часы возвращения. Какие это были чудесные, яркие мгновения. Как я искал в нетерпении глазами со своим мешком за спиной наш дом белый с голубым.
Сейчас получил 4 твоих письма (№ 21 от 22/V, № 10 — этот № уже был от 15, № 11 от 17 и № 12 от 20-го). Пришла и твоя карточка, она, конечно, очень мало передает тебя, но мне будет очень радостно поглядывать на нее, конкретизируя твои черты, хотя образ твой очень жив в моей памяти. Хотел бы я повидать тебя в новом платье, мне оно по описанию понравилось. Но вот твое «лирическое» письмо все еще не пришло. Твой летний план — Селигер — очень хорош. Ну а как же ваша поездка в Михайловское и Ленинград? Неужели не состоится. Ты напрасно себя «казнишь» за одно письмо, оно было очень хорошее. Буду отвечать на твои вопросы. Заверение подписи производит не начальник колонны, а Управление Отделением. Я в прошлом письме послал тебе Заявление в Сберкассу. Теперь о посылках. Откуда ты взяла, что я хоть одной посылкой был недоволен! Все они радовали меня и как поддержка, и как забота. Но ты не думай, что я без посылок не смогу жить. Это неверно. Нужно лишь добавить немного жиров, лучше всего масла (постного в баночке), а еще лучше русского. Хороша и грудинка. Сало я меньше люблю. Частью я им угощаю, частью съедаю сам с хлебом и луком. Далее, нужен сахар. Если будут деньги, его можно доставать в ларьке. В порядке баловства самые ценные сухари, сушки и чай. Но всякое баловство очень, очень приятно, в частности финики, что были в прошлой посылке. Баловство — здесь особенно дорого. И я заметил, что именно баловство присылают в большинстве посылок. Мятные пряники дошли совершенно мягкими, а леденцы — слиплись. Лучше всего пришли пектус или мятные. Сгущенное молоко я получил два раза в посланном тобой ко<личест>ве. Оно мне очень ценно. Концентраты бульона и киселя очень хороши. С кашей трудно, т. к. варить негде, все же мне это удалось. До зимы, когда в бараках появятся печи, лучше не высылай. Фанерных ящиков нам не отдают, поэтому-то я и просил тебя выслать мне раз корзиночку маленькую или чемоданчик, вложив внутрь ключ. В посылку можно вложить письмо не длинное и деньги до 10 рубл. Вещей совсем не надо. Ну, вот тебе мой деловой отчет о посылках. За все, за все спасибо.