Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 32)
Не волнуйся так обо мне. Еще раз подтверждаю тебе, что я бодрость не теряю, несмотря на тяжелые переживания. Но ты, вероятно, и сама почувствовала это из последних писем. И охотно допустил бы твой глазок в мою душевную жизнь, но очень рад, что он не может заглянуть в другие области. Боюсь, что письма мои очень однообразны.
Еще раз прошу тебя проникнуться мыслю, что ты должна жить за нас двоих. Неужели у тебя в этом году не хватит средств поехать на Кавказ и осуществить с теми же людьми задуманный нами план путешествия к ледникам и в Армению[374], в которой мне так мечталось побывать с тобой. Бывай почаще в концертах и театрах. Но как бы мне хотелось, чтобы ты вспоминала при этом наши посещения. Вспоминаю я часто ту актрису, которая, помнишь, играла Негину в «Талантах и Поклонниках»[375], и ее бородатого спутника. Я во время этапа как-то весь вечер провспоминал все наши совместные посещения театра. А на «Днях Турбиных» и «Анне Карениной» мы так и не побывали с тобою!
Иногда я представлял тебя у Чеховых[376], у Лёли[377], у твоих родных, у Веруси[378] (я не сомневался, что она придет к тебе). А кто принес тебе мои первые письма? Меня очень трогает, что ты читала про Уссурийский край и что так исправно пишешь мне о детях. Я послал в конверте к тебе два раза письмо к детям. Получила ли их? Я тебя как-то в письме просил побывать в этом году в Детском, б. м. с Шурой[379]. Возможно ли это? Прошу очень мне денег не высылать, посылки недорогие раз в месяц. Понятно! Я послал тебе доверенность еще раз, а кроме того, заявление в сберкассу, м. б., под заявлением подпись можно не свидетельствовать? Но доверенность должна идти только через учреждение. Неужели опять не перешлют! Я писал заявление и А. Н. Толстому как к члену Верховного Совета, т. к. читал в «Правде», что один из депутатов добился пересмотра дела. Узнай через Татьяну Борисовну, получил ли он мое письмо.
Газеты читаем крайне редко. В работу втягиваюсь, но я самый слабый в бригаде, ни сил, ни здоровья, ни навыков, но относятся ко мне хорошо. Крепко целую свою Сонюшку.
Будь покойна, что я тебе пишу только правду.
Милая, милая моя Сонюшка, и еще письмо от тебя! Но в нем было и огорчение: в ответ на твое первое письмо я послал два письма. Одно в самодельном конверте, другое — на хорошей бумаге в настоящем конверте. Которое из них получила ты? Первое было очень приподнятое, с «лирическим беспорядком». Во втором я написал много. Я объяснил тебе фразу свою из первых двух писем: «Устраивай свою жизнь независимо от меня». Изменился ли я? Изменил ли я себе? Нет. Но жизнь изменилась. И в отношении тебя я могу сказать то, что мы с Татьяной Николаевной не могли сказать друг другу.
Я знаю, что Иван Михайлович и Татьяна Борисовна одобрили бы меня теперь. Они меня все же в этом не понимали до конца. Но я боюсь, что в письме трудно все это объяснить, и потому прошу тебя, если мои слова эти были тебе неприятны — простить меня. В том письме я еще успокаивал тебя относительно своего душевного состояния, что в самых тяжелых положениях я могу от внешнего толчка (и от внутреннего) найти в душе тишину. И я описал, как во время этапа я в окошечко, замерзшее, где дыханием была сделана дырочка (знаешь, как в трамвае), я увидал прибайкальские горы с хвойным темным лесом на блещущих снегах и какое-то темно-лиловое небо, и я почти физически ощутил звуки песни Сольвейг. И вот она — тишина! Все это во мне хранится.
Но теперь я живу все же твоими письмами. Если их не будет, буду искать другую опору внутри себя. А теперь она у меня есть. И я жду новых и новых. В последнем письме ты вкратце описала эту зиму без меня. О себе могу сообщить. Первое время я очень надеялся на освобождение. Казалось, все вело к нему. Но потом сменился следователь. Меня перевели 4‐го в Таганку, где было много хуже. 21‐го я был взят на этап. Так что следователь мой сказал тебе правду, что я в конце ноября был здоров и был еще в Москве. 4‐го февраля мы прибыли в Ружино, где нам был объявлен приговор. С тех пор я на общих работах в различных колоннах 19‐го отделения. Денег я не получал. Из телеграмм получил первую. Посылки получил все четыре в цельности и сохранности. Письма получил все.
Ты пишешь, что для тебя отправка посылки — целое событие, сближающее тебя со мною. Ну хорошо, попрошу тебя побаловать меня 1) мятными пряниками, 2) еще раз пектусином[381], 3) лимоном. Сегодня я все вспоминал, как ты пришла ко мне в ночь на субботу, чтоб успокоить меня. Как я тогда тебя любил! Я эту минуту вспоминаю часто. В прошлой открытке я написал тебе, что я переживаю как бы новую весну нашей любви. Неужели для тебя не поддержка, что ты мне теперь даешь такую радость. Люблю, люблю тебя.
Здравствуй, моя жена, дай мне свою руку и давай присядем на наши места. Ты сядешь в старое кресло, обтянутое кожей, — я в угол дивана. Мне хочется оглянуться и посмотреть, как выглядит все кругом без меня. Во мраке вспыхивает свеча… но освещает она лишь небольшую часть комнаты. Я различаю на прежнем месте диван, как будто черный резной шкаф и где-то вблизи письменный стол и кресло, на котором с коврика посматривает старый норвежский рыбак. Далее я уже совсем не различаю: где пианино (как, Сонюшка, я любил, когда ты играла нам!). Твой шкаф, твоя кровать, обеденный столик, буфет и т. д. Опиши мне нашу комнату, какая она теперь. А вот я вижу, что ты одна в ней, сидишь склонив голову. Тебе грустно. И мне так хочется подойти к тебе и провести тихо по твоей прекрасной головке рукой, а потом наклониться и поцеловать тебя и сказать только одно в утешение, одно, что я могу сказать: «Я люблю тебя».
В Таганке, когда я надеялся на суд (он мне был обещан), я все ждал, что увижу тебя издали, в толпе. Мне говорили бывавшие на суде, что это возможно. И ты взглянешь на меня, и взоры наши встретятся. Но вот меня повели бриться, и я увидел себя в зеркале — и я уже не хотел, чтобы ты увидала меня. Теперь я выгляжу лучше. Движения, и чистый воздух, и лучшее питание подправили меня.
Вспоминаю сегодня день 2‐го Мая прошлого года, когда мы ездили с тобой за город (я забыл название этого места). Но помню: склоны холма, овраги, первую зелень (Prima vera[382]). И чудесное чувство ранней весны и праздника. Со мной был томик Тургенева. Мы собирали с тобой первые цветы. А ведь нет еще и года, как все это было, когда я жил сегодняшним днем. Очень хочется сегодня получить от тебя письмо.
Теперь немножко о делах. Все жду от тебя известья о получении доверенности. В Детское не высылай все сразу. Говорят, что нам на днях выдадут кое-что из присланных денег. Пришли на всякий случай нитроглицерина, но только, если сможешь, приложи рецепт. Пришли, если не раскуплены, дешевые книжечки из сочинений Пушкина.
Целую тебя, Сонюшка, милая, милая.
Милая, милая Сонюшка, как я рад, что могу писать тебе сегодня откровенно, т. к. болезнь моя кончилась. Два последних письма вышли такими неладными из‐за того, что я не мог говорить с тобой так, как я привык. Дело в том, что 30/IV у меня был сильный приступ малярии. 2‐го и 4‐го он повторился, но слабее. Твой хинин, который врач назвал бриллиантом, мне помог. Но главное, что меня 5-го/V утром отправили в филиал Сангородка в Ружино (ст. Уссури Д. В. К.) и я теперь под надзором врача, который будет лечить и мое сердце.
Мне здесь, в городке, хорошо. Здесь тихо. Кормят значительно лучше и сытно. Работа здесь легкая: я подготовляю хвою для обработки на лекарства. Пишу «работа», т. к. я не в лазарете, а в команде[383] выздоравливающих. Сюда доносятся гудки и свистки станции. Слышен лай собак и крик петухов. Видны поезда, идущие в Москву и из Москвы. Сколько чувств пробуждают они! Я надеюсь, что пробуду здесь не меньше 10 дней. После 4‐го приступов не было.
Когда началась малярия, я на всякий случай написал Марии Сергеевне[384]. Напиши ей, что все кончилось благополучно. Итак, видишь, мой организм отлично борется за жизнь. Одно огорчает меня — опять выйдет задержка в получении писем. Как-то мои доходят до тебя! Мне бы очень хотелось, чтобы ты получила мое письмо от 24/IV.
Сегодня мной подано заявление на имя начальника с приложением доверенности. (9-го/V. Сегодня начальник Сангородка сказал, что он его уже переслал в Управление.)
Как бы мне хотелось, чтобы Ваша поездка в Михайловское и Пушкин состоялась.
Тебя интересует, есть ли возле меня интересные и симпатичные люди. Я тебе писал о своей новой среде. Получила ли ты это письмо. Я ни с кем не сближаюсь — все люди совершенно чуждые мне. Но одиночество не тяготит меня, во всяком случае я его переношу спокойно. Но есть люди из разных слоев недурные, есть хорошо ко мне относившиеся. С ними я свыкался, и мне жаль, что из них уже никого нет. На всю колонну кроме меня есть только один с высшим образованием, но с ним нельзя говорить ни об поэзии, ни об архитектуре и т. д. Я охотно говорю с ним лишь о Крыме, который он очень любит.
В тюрьмах, на этапе заключенные охотно рассказывали свою жизнь. Иногда целые исповеди. Здесь все замкнулись. И разговоры вертятся вокруг работы, норм, выработки и пайка. Еще раз прошу тебя вложить в посылку письмо и 10 рублей и прислать маленький чемоданчик (такой, как мы купили весной), чтобы шпана не лазила, как теперь в мешок. Украсть же чемодан или взломать не решатся. Мне очень жаль украденной банки сгущенного молока. Когда я его ел или пил, мне всегда вспоминался домик с балконом в Гагрипшском ущелье, запах самшита, цветы белые из Пицунды (подарок Нины Пет.[385]), мальчик и девочка за стеной, хорошие книжки, приятная усталость после дня в Гаграх, или же наоборот — чувство бодрости и радости наступающего дня, крики ночных цикад, небо, усеянное рунами звезд, и ты со мной, моя Навзикая. А утреннее море! И вот эти маленькие баночки сгущенного молока в их голубых обертках (такие стояли у нас, помнишь, на столе) напомнили все это.