Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 29)

Дорогая моя Сонюшка, вчерашнее письмо я не послал, т. к. остался им очень недоволен (письмо прилагается). Писал его в ужасной суете внешней и внутренней. Приехала Христя проститься с семьей сестры. Она будет у нас два дня в Детском, чему я очень рад.

Завтра едем в город за билетом. Возвращаюсь с Христей. Выеду, скорее всего, 23‐го вечером. Мне нужно быть в городе 18‐го проститься с Ниной. 18‐го возьму билет на почтовый. А еще раз ехать в город — это хуже, чем сократить здесь жизнь на один день.

Мне грустно ехать в Москву без тебя. Но прошу тебя очень — жить до последней возможности в Можайске.

Действительно, меня ждало твое письмо. Ты меня спрашиваешь — волнуюсь ли я за тебя. Я очень волновался и был как-то напряженным, пока не получил твоих писем от Кончаловских. Но, конечно, и такая тревога, так сказать, иррациональная тревога любви к тебе в разлуке, конечно, знакома и мне. Меня очень тронул твой рассказ о твоем испуге за меня. Я действительно чувствую твой взгляд, следящий за мной в разлуке. Очень, очень радуюсь, что ты наслаждаешься тишиной. И мне очень хочется тишины, очень.

От Гогуса — открытка. Он в Ялте, в санатории, но дела его плохи. У него каверны, и туберкулез принял открытую форму — найдены палочки. В связи с приказом, опубликованным 15-го, у меня окрепли надежды на улучшение его жизни. Итак, он не получил ни моей, ни твоей открытки.

Да, кругом много грустного. И все же, сколько ни ложится на душу горя и своего и чужого — а жизнь все же хороша, и хочется жить, очень, очень. А когда чувствуешь, что силы уходят и от жизни веет холодом, а на душе усталость — я думаю, что у меня есть ты, что ты еще любишь меня. Только знай, что и от полноты радости жизни я тянусь к тебе. А вот жизненный сор, которого немало нанесло на меня за этот месяц, этот сор — я хочу нести один. Так, как мне вот хотелось, чтобы ремонт кончили без тебя и чтобы ты вернулась из своей поездки в убранную комнату с цветами. Я очень жду нашей встречи и страстно тянусь к нашей поездке. Вчера вечером был у Остроумовой-Лебедевой. Она мне много рассказывала о жизни в Коктебеле. И знаешь, моя основная мечта — это поездка на восточное побережье[348]. Все остальное для меня путь.

С Остроумовой-Лебедевой мне очень интересно. Она рассказывает о Брюсове, Белом, Волошине. Всех их она рисовала. Ко мне она очень хорошо относится. Завтра именины Сергея. Мне жаль, что столько предстоит суеты: поездка в город, проводы, билеты. Все же надеюсь вечер провести хорошо. Он в хорошей полосе, и мне с ним бывает хорошо, хотя общее состояние неудовлетворенности остается в силе. Отношения его с сестрой много лучше. Круглов[349] прислал ему очень славное письмо. Зовет к себе с согласия матери. Сергей ему тоже хорошо ответил. Читаю ему драмы Чехова. Танюше — Гофмана. Себе «Записки» Скрябина[350].

Привет твоим хозяевам и спасибо.

Ну, до свидания. Целую горячо.

Сонюшка, любимая моя, посылаю тебе мое заявление прокурору[352]. Если ты его одобришь — своей светлой головой, — дай ему ход.

Пишу тебе, но у меня нет ощущения беседы. Мне все еще кажется, что я пишу тебе одно из тех многочисленных писем, которые шептал тебе по ночам[353], когда в камере наступала тишина и я мог начать одинокую безответную беседу с тобой, моя дорогая.

На днях я дежурил у печки ночью и, глядя в огонь, много вспоминал. Теперь мне редко хочется вспоминать: больно. Сейчас я весь в ожидании весточки от тебя. Мне прямо не верится, что еще когда-нибудь я увижу твою руку. Очень волнует меня и судьба детей, в особенности Сережи. Главное, что волнует меня, — это их моральное будущее.

Получила ли ты мои письма-записочки в самодельных конвертах? Если ты не в Москве, переслали ли их тебе. Я не могу поверить, что приговор не будет отменен или изменен. Бодрости я несмотря ни на что не теряю. Я надеюсь найти смысл и интерес к моей новой жизни, даже если она будет моим последним жизненным этапом. Мне в этом поможет добросовестный труд в настоящем и сознание хорошо прожитой жизни в прошлом.

Стараюсь представить себе твое душевное состояние и твою жизнь — жена моя. И еще раз пишу тебе: устраивай свою жизнь, не считаясь со мной. Меня очень тяготит мысль, что принес тебе столько горя, которое не искупится тем светлым и прекрасным, что было у нас с тобой. Но все же не забывай меня окончательно, но хоть изредка вспомни обо мне, и вспомни не только Фирсановку, Б. Афанасьевский, Гагры, Киев и т. д., но вспомни обо мне так: «А думает ли он сейчас обо мне?» А обо мне не горюй много. Я хочу остаться светлым и ясным в твоей душе.

Прощай.

Моя дорогая Сонюшка.

Спешу дать о себе весть. Я нахожусь: Д. В. К., ст. Уссури. 19-ое отд. БАМлага 45 колонна.

Тебе еще так недавно удалось спасти меня, когда я болел малярией. Но вот судьба разлучила нас. Одно из моих больших терзаний — это мысль, что встреча со мной переломила твою жизнь. Только мучительное сознание этого заставляет меня сказать тебе: устраивай свою жизнь совершенно свободно.

Все мое личное кончилось. Я живу общим. Мне кажется, что я оставил себя с Вами, моими любимыми. Сообщи о себе телеграммой.

Целую, люблю,

Дорогая Сонюшка, посылаю тебе издалека свое «ау»! Когда-то я получу отзвук! Я даже не знаю, где ты и дойдет ли до тебя эта вторая записочка. Еще раз тебе напишу, что одно из главных моих мучений — это мысль, что я перебил твою жизнь, что я залил ее горем и трудно тебе будет выправить ее. Вот почему я прошу тебя устраивать свою жизнь исходя из того, что я выбыл из нее. Любовь наша озарила мой закат ярким сияньем. С этой любовью я буду ждать своего конца, постоянно думая о тебе.

Вся жизнь моя осталась позади, и мне кажется, что и себя я оставил там с вами, кого я люблю.

Прошу тебя помочь мне на первое время самым необходимым. Я нуждаюсь: в подушке-думке, в теплом кашне, в сахаре, жирах (лучше всего охотничьи колбаски), в сушках. Пришли мне денег 20–25 рубл. телеграммой. У меня осталось мало моих вещей, но каждая из них напоминает утраченную жизнь. Башмаки, служившие мне исправно, — Киев, где мы чинили их, синее пальто — нашу поездку на Кавказ и т. д.

В общем я здоров. Вышлю тебе доверенность. Посылал из Бутырок, но не уверен, дошла ли.

Телеграфируй о себе и Сереже, о котором ужасно волнуюсь. Д. В. К. ст. Уссури. 19-ое отд. БАМлага НКВД. Колонна 145.

Крепко и нежно целую тебя, моя любимая.

Сонюшка, моя милая. Посылаю тебе две доверенности, т. к. боюсь, что посланные из Бутырок не дошли до тебя. В Бутырках я получал регулярно от тебя деньги. Получил их и 30-го — и эта посылка была мне особенно дорога: это был твой день. Ты знаешь, я держал квитанцию в руке и с ней заснул, думая о том, что ты делала в эти часы, с кем была. Ты улыбнись на это, но без насмешки. Как я все эти два месяца жил этими квитанциями. Они мне говорили за тебя: «Я с тобой». Бюллетень возьми на Собачьей площадке в клинике. Пишу на чем попало, когда достану бумагу, напишу письмо как следует.

Неужели мне суждено еще получить весточку от тебя. Это сейчас цель и смысл моей жизни. Я почти здоров. Припадков сердца не было. Есть только боли и одышка.

Погода ясная. Климат хороший. На работе еще не был. Привет всем помнящим меня.

Целую тебя.

Дорогая моя Сонюшка, пишу тебе еще раз, все еще не имея от тебя долгожданной весточки. Очень беспокоит меня: получила ли ты мое последнее письмо, в которое я вложил заявление прокурору. Если ты его получила, то извести меня немедленно телеграммой. Я ее буду ждать до 15 марта, после чего, в случае если не будет ответа, напишу вторично заявление, но уже прямо на имя прокурора СССР.

Так как ты, вероятно, думаешь, что можешь помочь мне, то я тебе написал о своих нуждах. На всякий случай пишу еще раз об этом. Пришли мне: 20 рублей по телеграфу, а затем: подушку маленькую, полотенце, носки — пары три, спинной мешок. Из еды: каких-нибудь жиров (напр., охотничьих колбасок), чеснока, сушек, сахару. Если ты это выслала, то больше не высылай. Ты будешь думать, при своей деятельной натуре, чем помочь мне. А мне хочется одного — чтобы ты изредка вспоминала — Фирсановку, светлые моменты Переделкина, и Б. Афанасьевского, Б. Вязёмы, Загорье, Радонеж, Вир в Сухуме, Гагры, Киев, Одессу и в особенности вечер, когда я на верхней палубе кончил тебе читать «Гранатовый браслет», и многое другое, мне хочется, чтобы ты всегда через время и пространство чувствовала мою любовь к тебе, когда меня уже не будет в живых.

Я тебе не задаю вопросы о моих детях. Но ты и без этих вопросов знаешь, как я мучительно думаю о них. Пиши мне все, не скрывая ничего. Сейчас я могу вынести все. Если мне будет легче жить, то тяжелая весть будет воспринята мною еще с большею мукой. Итак, пиши все.

Недавно я переболел. Температура поднялась выше 39. Сейчас уже нормальная. А я думал, неужели так и не дождусь весточки от тебя.

Целую тебя, моя Сонюшка. Привет всем помнящим меня.

Дорогая моя, родная, любимая. Уже получил 2 письма и открытку. Жизнь моя возобновилась. Я буду жить в тебе, жить твоей жизнью. В ответ я послал два письма, а теперь пишу коротко. Нет бумаги. Найду ли ее в посылке с конвертами и марками, а то всё штрафы! Хочу здесь только ответить на твои вопросы. Денег и посылку я еще не получил. Прошу тебя, денег мне высылать не нужно, а в посылках высылай не много. Мне нужно: полотенце, зубную щетку и порошок, носовые платки — 2 шт., носки 2 пары, мешочек. Вот и все. Здесь не нужно иметь лишних вещей. Из еды высылай: сладкое (сахар), жиры, сушки (для баловства), чеснок, лук. Хорошо бы кубики «Магги». Вот и все. Раз в месяц в небольшом количестве. Пишу не стесняясь и очень серьезно. Прошу сверх этого ничего не присылать. А денег еще раз прошу — не нужно. Карточку твою жду с нетерпением. Пришли из лекарств диуритин и хинин[355] (на всякий случай). Врач меня осматривал и дал мне всего 20 % трудоспособности. С этой нормой на земляных работах я могу справляться. Находимся мы за Хабаровском, но точнее определить не могу: не знаю. Ты просишь написать о природе: кругом снежная пелена, кое-где небольшие холмы — сопки. Лесов нету. Невысокие заросли у берегов реки. Птиц нет, даже воробьев. Почти всегда ясные дни, но частые ветра. Первое время наслаждался чистым воздухом, теперь привык. Из Москвы я выехал 21‐го декабря из Таганской тюрьмы. Меня очень беспокоит, что я разно назвал колонну — ты пишешь правильно — 145. Письма номеровать буду. Это приблизительно 8-ое. Начну с этого письма.