Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 28)

Ну вот — и до скорого свидания. Получил от тебя одну открытку. Извести, когда встречать.

Обнимаю тебя, жена моя.

Дорогая Сонюшка, неужели это письмо не застанет тебя, неужели его не перешлют. И вместе с тем мне так хочется, чтобы тебя уже не было в Б. Афанасьевском. Когда я узнаю, где ты. Я не хочу больше уезжать от тебя, не выяснив, как устроишься ты.

Мне еще слишком боязно касаться нашего прощания. Конечно, я виноват, что не был достаточно внимателен. Но как это произошло — писать не хочу. Все вновь поднимется в тебе. Ты мне, между прочим, пишешь, что я разлюблю тебя. Неужели и теперь ты повторишь эти слова. В тебе крепко засело совершенно в корне ложное представление, с которым я не могу не бороться. Ты думаешь, что я тебя люблю молодую, красивую, сильную, люблю свою опору. Все это я люблю в тебе, но я больше всего люблю тебя, тебя — свою Соню.

Я тебя увидел впервые — 3‐го мая. Увидел и запомнил навсегда, навсегда несу в себе. Ты скажешь: «Ну вот, я так и думала, значит, он любит не меня, не реальность, а какой-то свой образ, быть может, фантазию». Нет, Соня, люблю я реальность, люблю тебя со всей твоей жизнью, с твоей судьбою, с твоими переменами, но полюбил я тебя навсегда вот в тот вечер.

Пойми же и то, что любовь не благодарность, а потому люблю я тебя не из благодарности за все то, что ты для меня сделала. А люблю, потому что люблю.

Мне нужна ты, а не твоя сила, твоя помощь. Ты совсем неправа, когда думаешь иначе. Почти обратно. Когда у меня беда, когда я слабею, у меня первая мысль — тебе новое бремя, и я не хочу этого, тягощусь этим. Ты вспомнишь, что я иногда, а может, часто подходил к тебе, когда на душе поднималась тоска. Помнишь, когда мне нужно бывало твое плечо. Но неужели же ты не поняла, не понимала, что это совсем другое. Ведь не с какой-то бедой я подходил к тебе тогда за помощью. А подходил с ношей всей своей жизни. И мне кажется, что одно с другим ни разу не совпадало. И искал я не действенной помощи, а только любви. Соня, пойми же меня теперь, пойми по-настоящему, если поймешь, это облегчит нам жизнь.

И еще на один упрек я хочу теперь ответить тебе. Я не мог не мечтать о Детском, не мог не думать об окончании работ. Но я так радовался этим дням с тобою. И если теперь ты успокоишься и вспомнишь, как было до последних дней, и Радонеж, и вечер у сестер[333], и «Собаку на сене»[334], и «Прагу», и утро на следующий день, и многое другое — а ведь это было только 10 дней. Разве я не принадлежал тебе, не радовался с тобою нашему настоящему.

Ах, Соня, если бы ты больше верила в мою любовь! А доказывать ее — больно.

Я еще не отдыхаю. Хлопочу теперь о закреплении комнаты. Ал. Толстой[335] уехал. Сергей был в городе, но ему метрику не дали. Придется ехать мне. Кругловой напишу. Тебя прошу позвонить в «Academia», напомнить, чтобы перевели деньги, и сообщи еще раз № моей сберегательной книжки. Тел. 01590 доп. 34.

Прости, что затрудняю тебя.

О твоем вопросе относительно тебя и Детского напишу в следующем письме.

Но если ты приедешь и остановишься у Татьяны Борисовны, буду очень рад.

Но делай как тебе лучше.

Целую.

Дорогая Сонюшка, вернулся из города и застал твое письмо. Поехал неожиданно из‐за болезни в семье Курбатовых[336] и из‐за нового поручения от Литературного Музея. Провел 1½ дня. Вместе с тем узнал очень неутешительную новость о билетах в Москву. Нужно опять дежурить трое суток с перекличками. Сейчас иду в Райсовет, дадут заключение технической комиссии о проекте комнаты. Боюсь капризов пожарной охраны. Как видишь, я не отдыхаю в полном смысле слова. Но ты не бойся. Сердце у меня в порядке, не поддавайся фантастическим страхам, которыми сквозит твое письмо, полное любви и внимания. Мне после него было хорошо и покойно. Гроза прошла. Солнце садилось. Я гулял по парку, где все насыщено запахами цветущих лип.

Расцветают липы в лесах

И на липах птицы поют (Канцона)[337].

У меня усиливается Sehnsucht[338] о тебе. Эта Sehnsucht двух родов. Меня тянет к тебе иногда как к Соне Гарелиной, другому человеку, прости за термин, как к инобытию, как другому человеку с его жизнью, его тропой. А иногда тянет как к моей, любящей меня Сонюшке. Ты ждешь к этому добавления — любящей и любимой. Но любимая относится к той и другой. Иногда оба они сливаются в одну Сонюшку. Тогда совсем хорошо. О нашей поездке мечтаю, как о новой сказке, вспоминая прошлогоднюю. Почему-то чаще всего Гагры. Хотя когда все переживалось непосредственно, другие впечатления были сильнее, а в результате — оказались Гагры. Может быть, в путешествии мы и отдохнем. Мне хочется отдохнуть.

Читаю очень хорошую книгу, которую только теперь вполне оценил: «Хронику» С. Аксакова[339]. Его мать София — напоминает тебя.

Напиши мне подробнее о своей жизни. Мне хочется представлять ее себе яснее.

Я тебе писал в Можайск: письмо и открытку. Но ты прислала какой-то неполный адрес, и я боюсь, что они пропали. Письмо было важное. Теперь я имею более точный адрес и надеюсь, что это письмо дойдет. Напишу о своей жизни. Свой закуток я устроил уютнее, чем в прошлые годы. У меня цветы, картины, мой любимый шкафчик. Перебираю свои книги, походя узнаю много нового. Я это очень люблю. Гуляю, если не мешают дожди. Хожу по учреждениям, что я очень не люблю. Занимаюсь с детьми грамматикой. Бываю у Ивана Михайловича, который с семьей живет в Детском.

С Татьяной Борисовной и детьми ездили очень удачно в Суйду (имение Ганнибалов). Прошли пешком до Кобрино, где родилась няня. Хочу с детьми сходить в Красную Славянку. Помнишь, где я жил с Татьяной Николаевной[340].

В Петергофе еще не были.

Сережа стал лучше, Танюшей же я доволен вполне.

Кланяйся К-м[341]. Я очень рад, что ты у них. Целую тебя и жду писем.

Дорогая Сонечка, получил еще одно можайское письмо. Итак, от всей души желаю тебе укрепиться в твоем новом настроении. На одно все же отвечу. Я не думаю, что я первое время нуждался в тебе менее, чем ты во мне. Ты была мне очень, очень нужна. (Была, есть и будешь.) Но я любил тебя независимо от этого и не по мере этого. А все последнее время (года два) я к тебе тянусь больше, когда мне хорошо или же, как я писал тебе, когда во мне из глубины души поднимается грусть, освещая годами (так!), независимо от видимых толчков и когда мне хочется на «твоем плече» ощутить, что ты у меня есть. Разве это плохо?

Вот и теперь мне постепенно стало лучше. Помогли и твои письма.

Я втянулся в Детскосельские ритмы, их очарование снова получило власть надо мною. И что же? Меня одновременно сильнее потянуло к тебе. Нетерпеливее я подбегаю к голубому ящику с письмами. Тебе это что-нибудь говорит? И если я чаще мечтаю о «нашем месяце», то потому что у меня на душе лучше. Думая о нем, я чаще вспоминаю и наш Кавказ, и всплывающие в памяти слова: Мцхет, Бакурьяни, Жегвара, Гагрипша — волнуют меня[342].

Ты просишь меня написать подробнее о моей жизни здесь. Сперва о делах. С комнатой сотни затруднений. Техническое обследование благоприятно, но условие: согласие ЖАКТа, пожарной охраны и заинтересованных жильцов. Сейчас все уперлось в «скобаря», в того пьянчужку — помнишь. Он сейчас комнату сдал и выехал в сарай. Время от времени он появляется в пьяном виде, ругается площадными словами. Жена его бьет палкой. И вот в них все дело. Неужели без суда не обойтись! А они хотят перенести перегородку и окончательно нас стеснить. Придется опять идти в президиум. Согласие ЖАКТа есть, есть согласие и ответственных съемщиков[343].

Теперь о хорошем. Дети в хорошей полосе. У Сережи опять усилились серьезные интересы. Занимается он русским со мною исправно. Мне еще подкинули двух ребят.

Бываю я у Ивана Михайловича, у художницы Остроумовой-Лебедевой[344] и у той девочки, которая жила в нашем доме в прошлом году. Бываю и у близнецов.

Ты можешь быть вполне покойна. Все хлопоты с лихвой компенсируются положительными сторонами моей жизни здесь. Но мне, конечно, хочется немножко беззаботности и тишины. Здоровье вполне хорошо.

Одно письмо я твое не получил, где ты писала об обмене штанов. Спасибо большое. А если так и не достану фильдекосовые[345], что ты бы хотела, чтоб я привез?

Пиши как можно чаще.

Целую крепко.

Дорогая моя Сонюшка, пишу тебе в городе, а в голове приятная мысль, что в Детском меня ждет твое письмо. Ты спрашиваешь меня — слышу ли я, «слышу, Сонюшка». Мне сразу не дали ответить тебе вчера, и сегодня пишу уже из города. С билетами все же легче. Нужно, говорят, дежурить день и ночь — т. е. одни сутки, вернее, являться на перекличку. Поэтому я сейчас еду в Детское село обратно.

Вчера был с няней и детьми в Петергофе. Возвращались морем. Моя статья «Пушкин в Петергофе»[346] будет печататься в августе.

Накануне очень хорошо провел вечер с Иваном Михайловичем и его женой. Гуляли по парку, потом у нас они пили чай. Очень, очень хорошо было. Рядом с нами живет ученица Полины Виардо, с ней интересно беседовать. Отец ее посещал в Лондоне — Герцена (В. Панаев).

С комнатой дело движется, но с большими затруднениями. Жду обследования пожарных. Книгу Тарле[347] я ценю вовсе не по существу, она историко-философски мелка и идейно мне чужда, но она передает пульс истории — я это ценю. Прости, что пишу мало. Жду нашего свидания. Оно будет хорошим.