Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 27)

Немного о делах. Маргарита Сергеевна[318] должна была уехать на юг. Комната освободилась, отсюда все трудности. До моего возвращения в сентябре или в октябре, видимо, все останется по-прежнему.

Библиотеку к продаже подготовил. Сережу находят все в отличном виде. Гревсы вчера не могли на него нарадоваться. Тебе это приятно? Ведь это ты.

Был у Перельмана[319]. Сейчас работаю над статьей. Конечно, за первые сумасшедшие дни успел мало.

Прости за прошлое письмо, писал его вместо открытки наспех. Ну, до скорого свидания. И мы снова вместе, а ведь есть же, есть для нас жизнь впереди!

Целую крепко, крепко.

Дорогая Сонюшка, пишу тебе пока открытку. Еще не сумел разобраться во всех впечатлениях. Доехал хорошо. Танюшу застал дома, она не совсем была здорова. Еще похудела и побледнела. Но встреча с ней очень хорошая. Провел с ней остаток дня, а к ночи уехал в город и ночевал у Татьяны Борисовны, чтобы с утра отправиться на окраины. Побыл за Московскими воротами, а потом проехал за Нарвские. Постараюсь сегодня же написать и завтра утром отправить. Но я после этих осмотров очень устал. Звонил Десницкому[320]. Он «Ярославля»[321] не получил. Будь добра, позвони Е 12714 М. А. Сыромятниковой[322] и скажи Ал-ю Ал-чу[323], чтобы он выяснил у Тихонова[324], в чем дело. Крепко люблю тебя и жду весточки.

Сережу целую.

Сонюшка, дорогая, отчего случайности все время мутят нашу жизнь! Твое письмо после Уфы я едва мог читать от волнения. Все время останавливался. Это было хорошее письмо. В нем не было дурных слов. В нем была и печаль, и любовь. Может быть, от этого мне и было так мучительно читать его. Особенно слова! «И сейчас как-то больно за свою любовь».

Мне хочется рассеять твои сомнения. Я писал тебе 2 раза в Москву, 3 раза в Горький (одно заказное), 2 раза в Казань, 2 раза в Уфу + телеграмма. И теперь еще 2 раза в Москву до этого третьего письма. Я все время мыслью следил за тобою. Все время поджидал твоих писем и бегал к ящику. А в своих письмах хотел выразить тебе свою благодарность и любовь. Тебе не нужно жалеть, Соня, что ты любила меня. Когда пришла твоя открытка из Уфы, я решил, что ты получишь письмо в Уфе, т. к. из открытки узнал, сколько она шла. По этому расчету я решил, что 12‐го ты получишь и открытку, и скорое письмо. А уж 13‐го до вечера и подавно. Но все же жила тревога, а вдруг какая-нибудь задержка в пути, и все время с напряжением ждал известий после Уфы, и вот твое письмо! На всякий случай пишу еще раз: выезжаю 25-го. 31‐го можно ехать. Неужели это правда, что мы поедем! Неужели! Мне хочется зажмуриться.

Вот принесли открытку от тебя. От нее стало легче.

Живу это время на веранде своей старой любимой комнаты, т. к. хозяева уехали. Шум деревьев, такая хорошая песня. Под нее спать хорошо.

Вчера продал часть книг и дал 250 руб. Анне Николаевне на август. Так что с этой стороны можно быть спокойным. Это последнее письмо.

Целую тебя крепко. Прости.

Сонюшка, продолжаю письмо. Я перечитал твое письмо и нашел еще в конверте записочку, очень тронувшую меня. Вместе с тем я еще пуще взволновался. Твоя открытка — из Нижнего. Значит, ты и два Казанских письма (одно из них заказное) — не получила! Я написал их сию же минуту по получении от тебя письма, где ты дала адрес. Казань. Пристань — Москва — Уфа. Пароход «Никитин», каюта № 1. Значит, и они не дошли! А в Горьком ты получила всего два письма! Ты себе не можешь представить, какое мне огорчение, что мои письма не сопутствуют тебя. Что ты не имеешь непосредственного общения со мною, которое так, благодаря твоим письмам, не только скрасило разлуку, но и дало ей особую окраску, внесло такое доброе в нее содержание.

Все твои письма сейчас разложил по порядку. Еще раз перечитаю их утром 26-го, подъезжая к Москве, там, у нашей Фирсановки.

Возвращаюсь к тебе очень твоим.

В Москве надеюсь, что в нашей комнате меня будет ждать твое письмо. Не забудь оставить мне инструкции относительно всего, что мне нужно сделать перед поездкой.

Какой-то у тебя будет итог от Волги?

Я этими днями очень доволен. Особенно утренними прогулками вокруг озера. Тихих минут углубления. Теперь эти минуты, часы не замутняются домашней атмосферой. Я доволен всем. Порадуйся со мною. А тут еще твои письма, говорящие мне о сокровищнице твоей любви.

Из Москвы напишу тебе. Не забудь адрес оставить. Ну, до свидания, уже скорого, до нашей встречи!

Дорогая Сонюшка, сижу один в детской. Детское Село засыпало снегом. В окно синеют сумерки. Екатеринин день. Я приоделся. Купил цветок и собираюсь к Гревсам, где надеюсь увидеть и Татьяну Борисовну. За сегодняшний день я отдохнул. Дорогой — нет. Я уснул хорошо. Но ночью снится сон: нас пересаживают в другой вагон. Сон в руку. В Бологом меня разбудили. И нас всех погнали с запасного рыбинского пути через мост, на новые пути. Обещали при отправке потом дать и белье. А когда рассадили, то новый провожатый высмеял: «Кто ж теперь разберет Ваше белье!» Часть пассажиров в вагон не попала, т. к. боковых мест в нем не оказалось. Крику было немало. И, представь себе, все кончилось благополучно. Часть разбросали по вагонам. А белье раздали по квитанциям, в каждом узле оказалась квитанция. Но едва мы отъехали, снова возникли слухи, что и этот вагон отцепят, но он благополучно довез нас до Ленинграда. Из-за праздника полное расстройство трамвайного движения. Поезд опоздал на 2 ч. 30 м. А тут я ждал еще полчаса и, вздохнув, побрел с саквояжем по трамвайным рельсам до самого Детскосельского вокзала. На этом мои злоключения кончились.

В старом доме все по-прежнему. Танюша подросла, выглядит сносно. Увлечена школой, подругами. Аня стала спокойнее, меньше трепки и суеты. Екатерина Михайловна не изменилась. Встретили меня хорошо.

Ну а как в Б. Афанасьевском? Как ты провела вечер и ночь? Устроился ли Сережа у Павлова? Как прошел выходной день. За будни я беспокоюсь меньше. С нетерпением жду твоего письма. Сейчас на дверях вместо привычной сумочки висит голубой ящик, будет ли он так же благоприятен мне, как старая сумочка? Целую крепко. Сереже напишу. Твой Коля.

P. S. Напиши поскорее, какую книгу тебе привезти. Забыл. Прости. Напиши же скорей.

Дорогая моя Сонюшка, милая жена, сейчас утро — нет еще 9 часов. Сережу отправил на экзамены — устная словесность. Я должен был ехать с Татьяной Борисовной в Соколово[325], но неожиданный приказ — вывезти выставку — значит, аврал. Завтра прием узбеков в нашем помещении. А солнце так сияет и манит за город!

Письмо хотел писать вчера на дежурстве, но неожиданно явились очень интересные посетители.

Ну, у нас все благополучно, и здоровье, и быт, и финансы. О нас не волнуйся. Ну а мне как же быть с тобой? О чем волноваться перестать можно? Груз, пересадка, расписание, погода, здоровье и т. д. Неужели сегодня не будет весточки!

Мы простились очень хорошо. Мне было трудно оторваться от тебя, и все казалось, что и ты рада, что я шел рядом с поездом, твои порывистые движения к окну и от окна выдавали тебя.

Дома я не мог лечь, сел за стол и занимался долго, как в прошлом году.

Как хорошо думать о любви к тебе, хорошо потому, что я не могу думать об ней иначе, как думая о нашей любви друг к другу. Это огромное благо. Вот в жизни есть наша любовь. «Понятно». Я написал понятно и поставил в кавычки, потому что вспомнил, что это твое любимое выражение, и вспомнил твою интонацию.

Думаю о нашей поездке. Рассматривал карту и намечал маршрут. Завтра напишу Марусе[326].

Жаль, что сегодня очень суетной день. Откладывать письмо на завтра не хочу — боюсь Уфы. Шура передала твой счет. В Музей экспорта[327] звонил. Получил Пушкинскую медаль при бумаге от Бубнова[328]. О чем вставил сейчас же в заявление для Анны Николаевны. Ведь город-то «Пушкин». Ты уже на пароходе, вижу тебя с книжкой, но глядишь не в книгу, а в раскрывающиеся дали. И крепко, крепко целую тебя, дорогая.

Привет Эмилии[329].

Дорогая моя, как я беспокоюсь о тебе! Холодный ветер дует, и моросит осенний дождь уже второй день. Я себе представляю скверное, седое небо, мокрый брезент, мокрую палубу и тебя в «речковских настроениях». Если все это так, то ты, вероятно, вернешься раньше, на обратном пути — железной дорогой. Утешают меня лишь мысли о поездке нашей милой четы, ведь и у них все время шел дождь, но они освежились новыми горизонтами. В частности, беспокоит меня ваша пересадка под возможным дождем. А может быть, все мои опасения вздор и у вас ясное небо, тишина и простор. Как бы мне этого хотелось, милая! У нас все хорошо. Я тебе уже писал, что получил медаль за Пушкинскую выставку[330], большую, хорошей работы из бронзы — при ней бумага на мое имя с подписью Бубнова.

Во-вторых, вчера и мной подписан дополнительный договор. Видишь, иногда удается поймать и журавлей в небе. Деньги скоро получу.

Итак, не тужи. Ты все же отдохнула от трудностей нашего московского быта и, вероятно, сколько-нибудь освежилась. А у нас лето обеспечено, и на юге мы отогреемся. Марусе письмо отправлю с твоим.

У меня бывали приступы настроения «Пятницкой»[331]. Но ничего.

Был с Татьяной Борисовной в Соколово. Поездка была удачная, хотя несколько раз промочил дождик. Герцен свернут. В заключение я ее показывал нашему Музею. Говорят, хорошо. Тронул меня один технический (бывший матрос). Он сказал: «Нам-то так разобрать выставку, а вам-то, Николай Павлович, что, Вы ее носите в своей душе»[332]. Сейчас работа по сдаче и проверке, много беспокойства. Сережа в порядке. Даже читает много.