Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 26)

А знаете, наши вечера все продолжаются. Недавно я был усталый и не хотел читать про Таточку[314]. Светик стал Танюшу стыдить, но она настаивала. Я уступил. Сел подле ее кроватки (кровать ведь Таточкина) и начал читать. Танюша (тихо): «Ты не сердишься, ты ведь понимаешь, как мне это важно!»

Пишите, ведь, может быть, я и не приеду до 2-го/VII.

Всего светлого.

Привет от Светика.

Дорогая Софья Александровна, какой замечательный день был у меня вчера! Был, правда, не один свет, была и тень. Но ведь маленькая тень была и 24‐го (мысль о «Вишневом саде») и 30‐го (мысль о Е. И.). Но те тени исчезли в восприятии тех дней. Вчерашняя тень живучее. Но она не очень велика. Все же остальное было чудесно. Дети рано утром заявили, что они боятся дожидаться установившейся погоды для поездки в Петергоф, т. к. это может продлиться до моего отъезда. День был ясный, лишь на горизонте были облака. Я согласился — и мы в пути. Все улыбалось нам. И облака пронеслись над нами пятиминутным дождем. И поезд в Детском, и трамвай в городе, и электрический поезд в Петергоф — все по заказу. Лишь в Петергофе огорчили меня вырубленные пихты между аллей фонтанов (так!), ведущих от Самсона к морю. Помните? Все хотят уподобить наш парк Версалю и стирают беспощадно его индивидуальные черты. Аллея пихт придавала ему большую строгость, говорившую о севере.

Светик шел рядом и вспоминал свои прежние посещения. У меня здесь было с ним уже общее прошлое, освещенное Таней. А Танюша, та отдавалась полностью ее часу, ее первому часу, и я так по-разному жил в каждом из них. Но один образ, милый, ясный, кроткий — образ Таточки, — именно в этих местах был нам особенно дорог. Я сейчас читал детям свои записки о ее последнем лете (в Петергофе). Это если не самое счастливое время моей жизни, то во всяком случае самое любимое и святимое. Помните верхний парк с плоскими бассейнами, зелеными газонами и старыми липами, а в центре его Нюренбергский Нептун (для меня стал Genius loci[315] Петергофа), т. к. стихия воды — душа этого места. В Нижнем парке — Самсон и его окружение сияло золотом. Можете себе представить — заново позолочено! Эта роскошь под стать нашему времени, постановке Большого театра в Москве, та же линия. Особый успех у Танюши имел маленький фонтан петровских времен, похожий на Нюренбергскую игрушку (прямо из «Щелкунчика»). Пастушок среди луга, а кругом плавают уточки, уплывая от собачки. Под дубком нас облили. Помните, у Ренье в «Дважды любимая»[316] описаны эти потешные фонтаны Фраскати?

В особенности хорошо было у пирамидки — я ее полюбил еще в студенческие годы. Тонкие струи — сливающиеся в пирамидку, — пронизанные солнцем, походили на горный хрусталь. У Монплезира мы сидели у моря. Воды тихо колыхались, словно море дышало. Дали терялись в синей мгле. Прошел германский пароход. Под легким ветром, вздувая паруса, неслось несколько корабликов. У Танюши рот был полуоткрыт, а глаза горели лихорадочно. Это ее первое море. Ах, эта манящая даль, даль пространства, даль времен. Возвращались мы на пароходе. Это было новое очарование, и какое! Танюша со Светиком облазили все палубы, спускались в трюм, сидели на носу и ловили каждое впечатление. И дома меня ждала радость — Ваше милое письмо. Когда же я Вам покажу Петергоф? Кончаю письмо и ужаснулся, как Вы его разберете. Чернила просвечивают! Возьму другую бумагу.

Вместе с Вашим письмом пришло письмо от Елизаветы Ивановны — очень приветливое. Видимо, действительно не сердится. О чем это Вы спорили и почему Вы боитесь, что я не буду на Вашей стороне? И еще одно почему. Я никак не мог понять, отчего Вы извиняетесь за часть письма, касающуюся Вашей службы и Ваших «исторических планов». Неужели же эти вопросы Вашей жизни мне безразличны, чужды. Неужели же что-нибудь вообще касающееся Вас может мне быть безразлично!

Я постараюсь достать билет на 1-ое (ночь на 2-ое). Поезд отходит в 12 ч. 30 м. (или 45, словом, не «Стрела»). Он приходил в Москву в 12 часов с минутами 2-го. Следовательно, 3‐го я смогу поехать с Вами, а 2‐го перебраться на новую квартиру на Пресне. Телефон Ваш помнил твердо. Я надеюсь получить от Вас еще 2 письма. Одно 25‐го или 26-го, другое — 1-го. Очень прошу Вас, если мой ответ не поспеет к 28–29‐му, напишите мне 29-го. Мне так хочется ехать к Вам под свежим впечатлением от письма. Испортить мои планы выезда 1‐го может отсутствие денег, чтобы заранее взять билет на этот хороший поезд. Мне до сих пор не выслали жалованье. (Если Вам не будет неловко, узнайте через Нину Николаевну, почему такая задержка.) Я уже давно послал и официальное заявление, и письмо бухгалтеру. Я уже занимал где мог и боюсь, что не достану вовремя для билета, а тогда придется ехать с колхозным поездом.

А вот и у меня была музыка, да еще какая. Прекрасная пианистка[317] (Вы ее знаете) играла Баха и Бетховена. А после снова бродил белой ночью по каналам. Очень было хорошо. Все что-то не кончаю письма. Сейчас еду в город и уже не успею переписать его начало.

Всего хорошего, доброго, ясного.

P. S. Письмо уже было запечатано, как вдруг получил деньги. Ура!

Дорогая София Александровна. Мне не удалось взять билет на 1-ое (ночь на 2-ое). Еду с 5-ти часовым поездом 30-го. Утром в Москве. В 5 ч. 30 м. 1‐го /VII надеюсь быть у Вас. Всего светлого.

Дорогая Сонюшка, обещал тебе написать открытку, но думал все же написать письмо. А вот пишу открытку. То, что хотел написать, так значительно, что лучше рассказать.

Живу очень интенсивно. Много мучительного, много — хорошего. Итог пока хороший.

С комнатой еще неясно. Выяснится лишь после выходного дня. Светику напишу завтра, когда побываю в школе (сегодня вечером). Билет взял на 26-ое. Буду дома утром 27-го. Думаю о том, как я в своем новом доме буду ждать тебя, а потом к 9 (?) сына — и это так хорошо, что дает силы.

Всего светлого, моя любимая.

Сонечка, дорогая, сегодня я должен был получить билет, но с сегодняшнего дня студенты с литерами пущены вне очереди, и у меня № 1172, т. о., я не получил билета, а командировочное ничем помочь не может. Я устал и нервничаю. Волнует меня, как себя чувствуешь ты и как дела в Музее. Ночую у Ивана Михайловича. Встаю в 5 ч. 30 м. После поверки еду в Детское, а в 4 часа опять в город. Ты не огорчайся, до отъезда будет время отдохнуть, если не придется продавать библиотеку. Жду известий о твоей жизни в Истре.

Пишу на вокзале.

Милая моя Сонюшка, все еще не взял билета. Сегодня наконец проник на станцию со своей бригадой. Когда стал у кассы, оставались билеты только на товаро-пассажирский. Идет 1,5 суток. Я так измучился от этих очередей, поверок, скандалов, неопределенности, что решил взять и на этого «Максима Горького», хотя во времени ничего не выигрывал. Но когда подошел к кассе мой предшественник, последний билет был продан. Зато завтра получу уже наверняка, т. к. буду впущен с улицы с первой партией.

Анна Николаевна сказала, что Сергейка ей теперь очень нравится (видимо, мнение и бабушки). Видишь, это мне утешение. Скоро ли от тебя весточка мне на радость.

Целую и люблю.

Сонюшка, милая, любимая, хотел я сегодня совсем, совсем отдыхать, а завтра писать тебе, но меня тянет к тебе, и вот я за письмом к тебе. Ты не думай, что я для успокоения тебе писал первую открытку. Я во всех своих открытках точно отражал текущий день в его суетной грани. Сейчас я виню себя за это. Я боюсь, что ты, получая мою открытку, ощущала «флюиды тревоги из Детского Села», сжималась, а не раскрывалась мне навстречу. Но вместе с тем я утешаю себя тем, что ты сейчас вне тягот быта, возле леса и с одиночеством, при котором хорошо думается. И ты правильно расценишь эти дни. Мне хочется этим письмом согнать последние тени и пригладить мелкие морщинки. Вот видишь: все прошло.

Я побывал в своем старом доме, побывал с Танюшей и очень ею доволен. Хорошо встретился с семьей Ивана Михайловича. А мне еще 5 дней отдохнуть, подумать и поработать. Сегодня с детьми иду на могилу мамы.

Меня, конечно, очень тревожит положение с музеем, но вместе с тем верится, что «все образуется». Главное же, я твердо верю, что мы сможем пожить с тобой дюжину дней, и я жажду этого сейчас еще сильнее, чем до поездки. Почему?

Потому что я очень, очень, очень, слышишь меня, очень люблю тебя. И когда я выхожу из текущих забот и тревог, когда я прикасаюсь к своей жизни в целом, ты не меркнешь, а разгораешься. Ты где-то в душе все еще не изжила недоверия. Но если ты меня узнала за этот год, то ты не можешь не понять большого смысла для меня того, что я сказал тебе сейчас. Неужели же ты подменишь содержание этих слов своей недоверчивой любовью. Глупая, глупенькая.

Нужно видеть, София Александровна, нужно видеть. (3/VII-35 — после 14/IV-34.)

Мне сейчас хорошо и так хочется думать, что и тебе хорошо. А хорошо мне еще потому, что чувствую в себе много еще душевных сил, что кажется — не иссякли во мне еще и творческие для жизни силы. Я возвращаюсь к тебе с новым приливом этих сил.

Ты получишь это письмо дня за 2, за 3 до моего возвращения. Приеду утром 9-го/VII. Где мы встретимся? Я не хочу тебя звать в город. Отдыхай, моя радость милая. Я приеду к тебе 12‐го утром. Приехал бы 11‐го вечером, да боюсь создать затруднение с ночевкой.