Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 25)

Вами, дорогая Софья Александровна, живу очень много, т. к. продолжаю беседу с Вами. Послезавтра жду ответ на письмо от 31-го/V.

Всего Вам светлого.

Дорогая Софья Александровна, только что получил Ваше успокоенное письмо, но мне из него не ясна судьба моих трех писем: от 2/VI, 31/V и 23/V. Что из них дошло до Вас? Последнее послал заказным.

Простите, у меня к Вам просьба. Вы пишете, что Вал. Ник.[301] сообщила Вам о продлении моего отпуска на две недели, а я из ее письма понял, что на месяц. (Просил я на месяц, а в крайнем случае на 2 недели.) Будьте так добры, узнайте через Нину Ник.[302], когда я должен явиться в музей, и сообщите мне поскорее ответ. Но и еще просьба в отношении ответа на мой вопрос от Н. Н. — не задерживайте ответа на мое письмо. Это единственная плохая сторона нашей переписки — волнение и напряженное ожидание ответа, когда он приходит не в ожидаемый день.

Ваше «паническое письмо» я не воспринял так, как Вы его прокомментировали. Конечно, я был бы очень взволнован и огорчен, что Вы пережили такие часы, а не только тронут (впрочем, несколько взволнован все же был). Может быть, на днях я буду в Москве, вызванный телеграммой из‐за комнаты на несколько дней (2–3 дня), и тогда разыщу Вас на службе или дома. (Но, может быть, Вы будете в Переделкине?) Напишите, где Вас лучше искать.

Вы правы, что, несмотря ни на что, я переживаю сейчас хорошее время. В центре всего сейчас здесь дети. Они совсем завладели мной. Ни друзья, ни город, ни работа над Герценом не могут сейчас сопротивляться их власти. В особенности Танюша. Это и реванш за зимний месяц Светика и за будущее. Весь лед растаял, и у нас теплая и ясная весна. После «Щелкунчика» (получили ли о нем письмо?) Танюша надела белое кружевное платьице и соорганизовала с 3‐мя подругами спектакль. На расчищенном месте в саду, среди кустов сирени — они представили танец Снежинок (из «Щелкунчика») с хоровым пением. Мальчики по инициативе Светика, который был на пантомиме «Черный пират» (в цирке), устроили в глубине сада вертеп, внутри убрали его плетенкой и ветвями цветущей жимолости, на крыше флаг — черная маска. Это шайка. Девочки организованы в отряд сестер милосердия. Танюша в косынке. У них маневры, бои и т. д. Играют превесело. Я молодею через них и в них.

Но лучшее, по-прежнему, вечерние часы. Вы не должны думать, что вся эта жизнь для меня помимо Вас. Уже хотя бы то, что я теперь всегда думаю о том, что расскажу, как-то передам ее Вам, уже сближает нас новыми нитями.

Чувствуете ли Вы это, дорогая Софья Александровна? Ну, а Вы должны оставаться верны себе и не жалеть, что я хочу полностью прожить здесь свои два месяца. Правда? Подумайте, как замечательно получается. Мне боязно будет оторваться от Детского Села, но в Москву тянет. Что-то теперь меня ждет в Москве! В ожидании нового письма от Вас (ах, если бы последнее письмо от 4‐го не было бы еще ответом на мое от 2-го) шлю Вам пожелание «жить просто и мудро»[303]. А у меня есть для Вас очень маленький подарок, на который Вы не рассердитесь.

Дорогая моя Софья Александровна, все я надеялся, что Ваше письмо от 4‐го не было ответом на мое от 2-го, и ждал от Вас еще письмо. В ночь на 9-ое Вы снились мне длительно и ярко, и я был весь день под ощущением свидания с Вами и ждал письма, так и уехал в город без письма. Зато когда я вернулся — лежал ответ уже на письмо от 7‐го (необычайная быстрота!). Пишу об этом, чтобы показать Вам, как я нуждаюсь в Ваших письмах. А какое же мое письмо пропало, ведь я же писал еще 25‐го или 26-го?

Сперва, когда я прочел Ваше письмо, мне показалось, что Вы в «отливе». Но, перечитав его, рассеял это впечатление. Мне почудилось, что Вы не хотите тревожить меня собой, отвлекать от своего. В особенности вставка (я очень рада за вас, что так получается…) — значит, не за себя. И это мне было приятно. Но напишите как есть, мне это очень нужно. Говорили ли Вы о нас с О. А.?[304] Вы не думайте, что мне это было бы неприятно. Как мне хочется повидать Вас, побыть с Вами. Вы вошли таким большим началом в мою жизнь.

Последние дни я затосковал о Вас более сильно, чем хотел бы. Вот и пишу нескладно… Мне так сейчас хочется, чтобы Вы вошли ко мне.

А живу я хорошо, хотя совсем другой жизнью, чем Вы. И музыки, и смеха у меня мало. Смех как освещающую силу я ценю, но не более, как вино. Люблю я securitas[305], но только как передышку. А с каким самозабвением я умел им отдаваться еще в 1928 году! Не поймите ложно слово о вине. Ведь вино как забвение я не допускаю, так что смех для меня не отвлечение, не забвение, а именно освежение. Он борется не с серьезным в жизни, а лишь смывает сор от мышиной суеты будней. Будни я люблю, но не все в буднях я люблю. Кстати, помните, после нашей северной поездки — когда у Н. П. Ч.[306] мы прощались и кто-то назвал нашу поездку праздником, я тогда говорил о правде и поэзии будней. Но она есть только тогда, когда в жизни лад. Сейчас у меня эти 2 месяца праздник, и мне нужно, чтобы это были мои будни. О детях сегодня писать не буду. С ними все по-прежнему.

Белой ночью был в городе. Брел по Петербургу Достоевского. Да, здесь «белая ночь» не то что на севере. Отблеск зари в окнах и в каналах, трепетные тени, ясные, четкие звуки. Шорохи еще свежей листвы, и запахи такие сложные — в них благоухание цветов смешано с зловонием дворов. В узких улицах — даль бесконечная, уходящая в зори. Тонкие нити фонарей и их свет не заполняет улиц, а поглощается тем «блеском безлунным», который струится с высокого, высокого неба. Это от сгустившихся теней такая высота и такие дали, такой простор. Дом Распутина, в окна которого заглядывал «Идиот» — Достоевский, а там «внутри дома» — убитая Настасья Филипповна, а за занавеской, чуть приподняв ее, — Рогожин смотрит на князя. Я убежден, что Достоевский душой Идиота действительно все это переживал тут, перерождал внутри себя свою судьбу и образ ускользавшей от него Сусловой. А там дальше простор — зеленого теперь Марсова Поля и все той же неизменной Невы со странно светлыми иглами Адмиралтейства и Петропавловской крепости. И какие легкие, призрачные, белые-белые, среди тех же трепетных теней белых ночи — барочные статуи Летнего сада. «Какие огненные дали открывала нам река, но не эти дни мы ждали — а грядущие века» (Блок)[307]. Тут бродил и «Идиот», и отчего я, когда отрываюсь от своего очага и становлюсь в жизни странником, чувствую такое сходство с «Идиотом»?

Иван Михайлович возвращен в университет. Ол. Ант.[308] тоже.

Привет О. А. и Н. А. [309]

Всего светлого.

Только дома, без посторонних находили иногда прежние минуты не «светлого смеха», а светлой грусти; вспоминая былое… возле кроватки спящих детей или глядя на их игру, душа настраивалась, как прежде, как некогда, — на нее веяло свежестью, молодой поэзией, полной кроткой гармонии, на сердце становилось хорошо, тихо.

Письмо, дорогая Софья Александровна, было начато в ожидании письма от Вас и задержалось, т. к. я лишь только что получил его от Вас. Вот я его прочел, и у меня какое чуднóе состояние: и хорошо на душе, что Вы такая чудесная, и стыдно, что я словно огорчил Вас. Ну что же делать — Ваше письмо вызывает во мне большую откровенность. Откуда Вы взяли, что я хочу, чтобы Вы радовались за себя, что я задерживаюсь в Детском? А я обрадовался, что Вы вставили слова «за вас», что Вы не рады за себя. Что значит, нет отлива. Ведь вот как было! Скажу Вам еще, что мне хотелось, чтобы Вы говорили о нас с Ольгой Александровной. Почему? Не знаю. Мне так хорошо после Вашего письма (хотя и немножко стыдно). Даже голова слегка кружится — вот до чего хорошо. День-то был какой — хмурый, а вот сейчас такие потоки света в окно и так величественно колышутся серебристые тополя и яркие ясени со своей свежей зеленью. А мне хочется закрыть глаза и ни о чем не думать, а только чувствовать Вас, моя хорошая Софья Александровна, и хочется жить.

В прошлом письме я не написал Вам о том, как меня потянуло в Переделкино. А ведь мои рассуждения о смехе относились лишь к Вашему вопросу по существу касательно моего отношения к смеху. Я вовсе не думал, что у Вас inepta laetitia[311], которую не любил Франциск Ассизский[312], прибавивший новую заповедь блаженства «Beati qui rident»[313].

О своем крошечном подарке ничего не напишу — это маленький сюрприз.

Над моей детскосельской жизнью снова веет Москвой. Как жаль, что Детское Село не под Москвой! С Анной Николаевной я еще не говорил. Я скажу ей, что не могу больше жить без детей и беру только сына, что она должна подумать о болезненности и слабости своей матери, которой трудно с двумя сорванцами, а о различии наших взглядов на воспитание говорить не буду. Об этом она знает и так, а к чему прибавлять горечь. Вероятно, все обойдется благополучно. В этот выходной день я разрешу этот вопрос. А знаете, атмосфера домашняя становится легче, и мне кажется (о чудо!), что Екатерина Михайловна привязывается ко мне.

На днях со Светиком вдвоем ходил на могилу мамы. Вспомнилась прогулка с ним на Медвежьей горе. Так было все у нас слитно. С Танюшей ходил в поля через Александровский парк. В чаще — готическое здание у зеленой лужайки. На ней могильные плиты. Это кладбище лошадей. Совсем гравюра из Вальтер Скотта. Танюша склонилась над потемневшими плитами и читает надписи; обе косички свелись, а кругом среди высокой зелени — лучистые ромашки и много колеблющихся теней от кленов и дубов.