Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 23)
Видом ее доволен — не так худа, и цвет лица — здоровее.
Вот дети уснули. Я прислушиваюсь к их ровному дыханию. Смотрю на их мирные, раскрасневшиеся ясные лики.
Милая, дорогая — вот мне хорошо и грустно, грустно. Где-то слышатся, замирая, ее колыбельные песни. Все это было и есть, но между этим — какая страшная грань!
А в доме от взрослых тяжело. Екатерина Михайловна[281] действительно больна. Она очень сдала. Лицо — отечное. А глаза неподвижные, упорные, словно глядящие в пустоту. Анна Николаевна очень тревожится за нее и бьется из последних сил. С ней встретился хорошо. Но чувствую, какая предстоит борьба из‐за Светика.
Мне так грустно — потому что именно здесь, в этих стенах, среди этих вещей, рядом с детьми, с особой силой чувствую, что очаг мой угас и я касаюсь холодного пепла. Но почему же мне хорошо — потому что в душе разгорается любовь. Бродил по паркам. Утром со Светиком — под вечер — один.
Весна тут не отстала от московской. Но она настала так быстро, что парки не успели прибраться и на дорожках голубой дым от костров прошлогодних листьев. Снова ощущал Пушкина. Дома нашел стихи, о которых говорил Вам.
Отыскал Ваше единственное письмо ко мне. Там, между прочим, сказано: «…я увидала, что люди могут давать то, ради чего только и должно жить, — ласку и любовь».
Когда я думаю о 3/V, мне вдруг станет грустно (среди радости): может быть, лучше этого уж никогда не будет — как было светло, тихо, прозрачно. Но Вы-то этого оценить не можете — Вы не видали себя.
Всего светлого.
P. S. Ясное утро. В открытое окно — запах распустившейся зелени. Щебет моих детей.
Милая, дорогая София Александровна, ждал я письмо от Вас 12-го, а получил его 9-го. Но о Вас я думаю очень много. Когда, не отрываясь от живого чувства общения, — радостно и тихо, а в иные минуты мучительно. Письмо Ваше перечитал несколько раз, и оно мне дополнило Вас. Получил его по возвращении из города — принесла его Танюша.
В город поехал 6‐го к вечеру по тракту на автобусе. Это у нас новость. По этому пути ходил пешком Пушкин «воспоминаньями смущенный»[284]. По ней до Пулкова ездили мы на вейках с цветными лентами на масленице — 1928‐го года и возвращались при звездах. Так волнующе звенели колокольчики, такой был сияющий снег, и так мне было хорошо со своими. Дети помнят этот путь. Вдоль тракта верстовые столбы — гранитные обелиски! За Пулковом — фонтан работы Воронихина, перед средней рогаткой — снова фонтан, у города — Чесменская часовня Фельтона. Какой чудесный въезд в классический Петербург!
Город произвел бодрящее и вместе с тем успокаивающее впечатление. Легко дышится весной на его «першпективах» с его далями, просторами и крепкими, устойчивыми формами хорошо знакомых зданий. Я еще не мог побродить по его стогнам и каналам белой ночью, но с нетерпением жду этого. Белые ночи начнутся скоро. Был в тот же вечер на своих могилах. Украсил их скромной дерезой, которой любила убирать пасхальный стол Татьяна Николаевна.
Скоро приеду с детьми, и посадим цветы. У могил сперва было очень мучительно, но тишина все же пришла…
Был я только у Ивана Михайловича и Татьяны Борисовны.
Сегодня был в Публичной библиотеке и выяснил возможности работы по Герцену. Встретил там много знакомых, и очень сердечно, в том числе Ольгу Антоновну[285].
Почти все время провожу в Детском. Теперь до вечера 13‐го не собираюсь в город. Дети очень недовольны, когда я уезжаю от них. С ними очень хорошо, их отношения друг к другу мне теперь больше нравятся, хотя не удовлетворяют еще. Моя новая тактика с Танюшей дает очень хорошие результаты. Она постоянно обращается ко мне то с тем, то с другим. Первая половина дня занята у Танюши — вторая у Светика. Гуляю с ним порознь. С Танюшей был за парками у речки — пели жаворонки, и напомнило Мураново. Взял Танюше билет на «Снегурочку». Это у меня с ней первый выезд. Их обоих собираюсь вести, когда кончатся у Светика экзамены. Завтра у него первый. Я с ним занимаюсь. Придется много поволноваться. 15‐го школой приглашен присутствовать на экзамене по истории. Свет мне сказал, что если бы ему пришлось выбирать себе папу, то он выбрал бы меня. Приехал я домой как раз вовремя. С тетей Аней отношения очень хорошие. Но меня ужасает ее непомерная ежедневная нагрузка. А из‐за увоза Светика, чует мое сердце, — будет бой.
Видите, это мое письмо спокойное. Снова пишу, прислушиваясь к дыханию детей. Ночь еще темная, звездная. Скоро их свет растворится в светлом сумраке белых ночей. На столе черемуха, которую собирал с Танюшей. Тепло так, что я открыл занавеску и в открытое окно — струятся запахи свежей зелени. Вот она — жизнь. Пишите, милая, любимая.
Светик сейчас готовится к экзамену по физике. Шлет Вам привет и просит звать Светиком.
Дорогая моя Софья Александровна, а я ждал сегодня Ваше письмо, и оно пришло вовремя. Я привык к нашей живой беседе и к Вам, как-то мысли еще не легко укладываются под пером.
Мои слова о мучительных мыслях объясню при свидании, хотя я думаю, что они Вам и так понятны. Понемногу втягиваюсь я в свою новую жизнь — подобие старой, и в ней нахожу и боль, и отраду, и свет, и мрак.
Очень приятно было прочесть, что Вы занялись «Былым и Думами», тем более что сейчас читаю и я и тоже после долгого перерыва. За этот этап я, видимо, очень изменился. Требования мои очень возросли. И я с Герценом встречаюсь как со старым другом, но не как с учителем.
Перечитываю я переписку мою с Татьяной Николаевной за 1910–11 годы. И мне стыдно за свои письма (но не за ее). Какая наивность и непозволительный романтизм выражений! Как плохо выражали они меня; одно утешает: в них я нашел признание, что «ненавижу все, что пишу». Удивительная беспомощность слова — отсюда превыспренность тона и бесконечные superlativ’ы[286]. Хочется их сжечь, но не сожгу — для этого я слишком историк. Перечитываю одну свою любимую книгу — и она почти выдерживает 12-летнюю разлуку: это Гейерстам: «Книга о маленьком братце»[287]. Вот из нее отрывок.
«Вся эта книга посвящена смерти, а между тем, мне кажется, она говорит больше о счастье, чем о горе. Ведь зло не в том, что человек теряет то, что любит, а зло в том, что он может загрязнить, опозорить и погубить свое счастье. Есть в жизни еще одна тайна, и я должен был много пережить, чтобы ее понять. Любовь не может застыть в одном положении. С годами она растет или ослабевает. И не только угасание любви приносит муку. Наиболее сильна та любовь, которая даст страдания уже потому, что сама неудержимо растет… Я весь полон удивлением перед прошедшим, того удивления, которое пробуждается на дне все познавшей души».
Все это очень близко мне.
Читаю ее в парке, где читал в начале нашей детскосельской жизни. Там есть тихий уголок собственного садика с античным храмом Гваренги[288]. Я читал ее тогда и перечитываю теперь под сводами его портика.
Шумят старые деревья парка. Ветер бушует уже четвертый день. Как много звуков, целые симфонии. По дорожкам, запустевшим от бури, носятся сорванные ветви. А мне под портиком — затишье.
С детьми — хорошо. С Танюшей все идет отлично; она все следит за мной пытливыми глазами. В этот приезд я занят больше ею. Завтра буду ассистентом на экзамене по истории. Очень интересно — но волнуюсь за сына.
А ему очень, очень тяжело. Я хочу избежать ненужных (т. к. бесцельных) объяснений, но боюсь, что не выдержу. Кроме насмешек, замечаний, угроз и наказаний со стороны бабушки он ничего не слышит. Тетя, хотя ведет более разумную линию, — в основном поддерживает мать. К этому я отношусь все же не очень трагично — т. к. верю, что это уже недолго. Посылаю Вам копию с письма Светика, о котором Вам говорил. Вы сквозь него лучше почувствуете моего мальчика.
Придет ли это письмо в ожидаемый день? Жду Вашего письма.
Привет знакомым.
P. S. Нет ли новостей о нашем музее? [289]
Светик шлет привет. Не дал приписать, т. к. не хочу, чтобы он заметил свое письмо.
Милая Софья Александровна, день уже кончается, а письма от Вас нет. Вы избаловали меня (так быстро!) скорыми ответами на два первые письма. Вы мне писали: «Пишите только когда захочется». А мне захотелось через два дня после отправки Вам письма. Вы снились мне очень ярко всю ночь, и очень потянуло к Вам. Но я все же не написал, уступил какому-то мне самому непонятному чувству. Из-за отсутствия Вашего письма еще раз перечитал полученные от Вас письма.
День кончился. Дети ложатся спать. Принесли письмо, но… не от Вас. Это от моей родственницы, которая ослепла. Я был у нее 3 дня тому назад, и мне было очень тяжело от невозможности помочь. А она пишет, что я ее морально поддержал. Стало от этого как-то неловко.
Думаю о Вас много, и мысль о Вас примешивается постоянно к моим думам. Иногда думаю о том, что Вы теперь делаете, иногда о Вашей жизни, иногда о том, что я Вам рассказываю то, что переживаю теперь. Я привык теперь всем делиться с Вами.