Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 18)
Буду поджидать Наташу и постараюсь побывать с ней в театре МХАТ I или «Музыкальная Драма Немировича-Данченко». Нельзя ли и Вас с ней заодно поджидать? Вот как хорошо было бы! Нельзя?
Я был на Петре Iом[204]. Спектакль очень интересный. Отдельные моменты очень хороши и волнуют. Но в целом это еще не художественное претворение действительности. Удивило меня понимание истории по Карлейлю (герой и толпа)[205], и дело, конечно, не меняет излишне сильно подчеркнутая судорожность Петра.
Лучше всех Берсенев[206]. Эти роли их очень утомляют. Я застал их в полной прострации.
Не могу достать почтовой бумаги. Вы пометили свое письмо № 10. А получил только 3‐е. Мое же 7ое.
Работаю над Герценом — это счастье. Читать монтаж — трудно. Но составлять его очень интересно. А у меня еще будет до 10 печатных листов своего текста. От Десницкого ответа нет! Аванс должен получить 16-го, если не надуют.
Сейчас просматриваю том за томом самого Герцена в издании Лемке[207].
Москву все больше люблю. Тут есть замечательные места на Устинском мосту[208]. Вечером сейчас же после заката Кремль — прямо град Китеж. Когда же я это все покажу Светику!
С Софьей Александровной — встречаюсь с большой радостью. Она очень умная и хорошая. Скажите при случае Киске, что и идеалисты бывают правы — она не замужем и никогда замужем не была. (Сама сказала.) Последнее не говорите.
Самое у меня лучшее здесь — это когда ночью я один в своей комнате. Жду Светика и не думаю, а мечтаю о нем. А потом читаю письмо Татьяны Николаевны. Стараюсь не больше одного.
«Эти письма все сохранились. Ужасно хотелось бы перечитать их, и страшно коснуться… Письма — больше, чем воспоминания: на них запеклась кровь событий, это само прошедшее. Как оно было, задержанное и нетленное. …Нужно ли еще раз знать, видеть, касаться сморщившимися от старости руками до своего венчального убора?..»[209]
Ну кто мог лучше этого написать. О да, нужно, нужно! Только с ними я опять нахожу себя, каким я должен быть и должен быть до конца.
Сейчас иду к Грише[210]. Он будет мне играть свои вещи и читать свои вещи. Это хорошо. Завтра служба — я к ней все более привязываюсь, и это хорошо. Иду потом к человеку, который знал лично Герцена, — Сажин[211]. Все хорошо, интересно. Я люблю свой текущий день. Но мне все кажется, это как-то ни к чему, хотя я и радуюсь каждому данному мне дню. Понимаете ли Вы меня? Напишете ли Вы, как хотели? Как мне Вы нужны, дорогая Татьяна Борисовна.
Всего Вам светлого. Зачем Вы собой недовольны. Любящий Вас
Все бело. Деревья в инее. Белый дым над маленькими домами Замоскворечья и небо светло-голубое, мирное и ласковое.
Виден угол темно-красной церкви с белыми колонками школы Растрелли. Напоминает чем-то те, что мы видели — помните, в Ярославле. Мне хорошо. Хочется видеть Вас у себя, пожать Вашу руку и посадить Вас рядом в кресло. Оно пустое, в углу. Да, Вы мне нужны. Не смейтесь над этим. На душе у меня какой-то хороший сдвиг. Стало крепче, бодрее и певучее. Это потому, что стал лучше чувствовать жизнь вне себя. Я думаю, что глаза у меня не такие теперь грустные.
Живу я двойной жизнью. Одна жизнь — текущая, изо дня в день, жизнь, в сущности, не моя. Вот почему я особого смысла в ней не вижу, хотя и люблю ее. Это моя служба и весь объем работы, вытекающий из нее. Это театр, Третьяковская галерея, друзья и отчасти даже работа над Герценом, но это уже отчасти, т. е. вся ее рабочая, «деловая» сторона. У меня не было еще ни одного дня, когда бы я, вернувшись в свою пустую комнату, не порадовался, что этот день у меня был. Все они интересные, хорошие. Но есть другая моя жизнь, настоящая. Я Вам о ней писал. Я один, вечером у себя. Беру ее письма. Читаю, думаю, готов говорить вслух. Я чувствую, что огонь разгорается внутри, а с ним и мука и радость. И всегда — благословение жизни. И вот между этими двумя жизнями — мало связи. Связь может создаться только через жизнь с детьми и через работу над ними. Быт мой налажен очень хорошо. Наташа[212] реконструировала шубу. Новая подкладка, пуговицы, петли, рукава, и все дыры заштопала. Христя взяла на обед, и сын приедет — тоже пример. Вот только очень не хочется переезжать на квартиру, в марте, вероятно, придется или в апреле. Квартира в Ростокино. У Останкино: есть трамвай — прямо к сестрам, № 19.
Привет всем.
Кончил писать, а все еще тянет, дорогая Татьяна Борисовна. Конец вышел скомкан, снова упрекнете за телеграфный стиль.
Напишу теперь о быте. От квартиры я на всякий случай не отказался. Но оттягиваю брать ордер. Дают в лучшем месте. Ростокино в черте города, между Останкинским парком и лесом — Лосиноостровским, где живут Татьяна Ивановна[213] и Саня Фортунатов. Есть электрический поезд, трамвай и автобус. До службы езды — 35 минут. Но как достать мебель? А дрова? А потом связь с Курбатовыми, где я теперь столуюсь. С квартирой буду оттягивать до весны.
Аванс, как должны, в «Academia» не дали. Получка 485 рублей. Купил синюю пару за 225 р. и наконец одет прилично и по-своему. Серая — для работы, а синяя — будет праздничной (когда поеду к Вам, одену синюю).
Двести рублей послал тете Ане на Танюшу (на отправку Светика оставил 100 р.). Послал «долг» в ГАИМК[214] — 28 р. После следующей получки — 26/XII (если без обмана) отправлю долг Б. Н. Делоне[215] (100 р.), которые мне он дал, когда я ехал в Москву. Сообщите мне, пожалуйста, его адрес по телефонной книжке. Кажется: Васильевский Остров, 5 линия, д. 16 (?).
Каменеву очень понравился мой набросок о «Ярославле», но вопрос о серии не решен. А мне необходимо взять еще работу, т. к. после аванса у меня ничего не будет до сдачи книги, т. е. до декабря 1934 г.
К Сажину еду только сегодня.
С завтрашнего дня меняю жизнь — буду усиленно работать и по вечерам. А то я очень увлекался театром. Был за это время на «Борисе Годунове» в Большом[216] с Н. А. Гейнике[217]. Он водил меня по всему театру — прямо влюблен в него. Был у Станиславского[218] на «Пиковой даме» и «Севильском цирюльнике»[219]. То и другое хорошо. Вообще в Москве театральная жизнь прекрасная.
Ну, еще раз привет.
Дорогая Татьяна Борисовна, получил письмо из Вашего «затишья». Вы не написали мне, когда покидаете его. Я очень порадовался за Вас, за Вашу тишину. Спасибо, что написали, мне без Ваших писем — плохо. Когда я получаю письмо от Вас или от сына (от дочери уж очень редко), я себя чувствую в своей комнате, как дома, словно она уголок Ленинграда. А когда долго писем нет, то мне комната становится чужда, и мне как-то беспокойно, и я не могу даже забыться работой. Ухожу куда-нибудь к знакомым или в библиотеку Ленина. Ваше письмо я читаю всегда два раза (при получке и на следующий день).
Как Вы нашли Наташу после Москвы, довольны ли, как она этот раз ее восприняла? Мне было очень приятно, что она в Москве, и вот и ее нет.
Я живу все же хорошо. Скоро будет оформлена основная стена моего отдела[220]. Я с ней пережил много волнений, но, кажется, она выходит хорошо. Мне много пришлось ездить по заводам на окраины Москвы. Впечатление очень бодрящее. Окраины действительно преобразились. Гигантские заводы — на месте прежних Сукиных болот и Тюфелевых рощ[221], рабочие поселки, клубы-дворцы культуры, фабрики-кухни, зеленые насаждения. Все молодое, размашистое. И я стал более кровно ощущать ту силу, которая зародилась и окрепла на окраинах и теперь, победив центр, перестраивает жизнь. И меня самого тянет стать на время у станка, чтобы еще конкретнее воспринять эту новую жизнь, став ее элементом.
По вечерам я теперь обычно в Ленинской библиотеке. Вспоминаются живо студенческие годы. Специфическая атмосфера читального зала. Столбики книг с закладками, которые перелистывались, лишь местами задерживаясь. Я очень наслаждаюсь снова, погружаясь в дела и дни Герцена. Иногда я ощущаю даже особое волнение «возвращения на родину», когда я ощущаю веянья любимой мною эпохи. Очень хочется пойти к внуку Герцена и на его живых чертах лица отыскать отсветы лица его деда[222]. Но я что-то стал очень робок и все откладываю. Характер книги все еще не определился. Тип работы «Тургенев в воспоминаниях своих современников» меня не удовлетворил. Это тот же «Пушкин в жизни» Вересаева[223]. Я понимаю свою задачу так: отразить и объяснить ту атмосферу, которая сложилась вокруг Герцена. Каждый человек в значительной мере ответственен за то, как его воспринимают. Ведь каждое отражение человека в душе другого — то же, что творимый последним его портрет. В портрете мы всегда имеем сотрудничество изображаемого и изображающего. То же и в простом восприятии человека. В каждом его отражении я должен искать как Герцена, так и того, кто его отразил. У меня есть 10 печатных листов своего текста — может быть, и справлюсь с этой задачей. Сегодня мой начальник сказал, что в апреле он мне даст отпуск, но я боюсь, что в Ленинграде еще не будет начала весны и мне лучше отложить на май. Как Ваше мнение? О детях очень уж скучаю, а писем так мало.
Пишите мне. Привет Вашим.
Сейчас читаю «Воспоминания Мейзенбург»[224]. Прочли ли Вы их?
Дорогая Татьяна Борисовна, только что получил Ваше письмо, такое печальное. Может быть, Вы и правы, что смерть детей и подростков особенно тяжела. Но Вы знаете, что я потерял самых близких и в разных возрастах. И я не знаю, где мерило страдания.