Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 17)

Прошло полчаса — и Танюшка с восторгом носится по берегу Кумсы, у моста, по склону Дивьей горы. Глазенки горят, и все нравится. Светик торжествует, но деликатно молчит.

Сегодня получил Ваше письмо. Сердцу понемногу лучше. Назначен на комиссию. Привет.

Светик получил булочку.

Дорогая Татьяна Борисовна, сегодня пишу немного. Но у меня нет своего угла, и в этих условиях писать очень трудно[185]. Дорогой друг, Вы ждете от меня бодрого письма, но я его не могу написать. Все так неясно: и комната, и квартира, и возможность даже выписки Светика. Я даже до сих пор не могу прописаться, т. к. по закону могут прописать только в такой комнате, где есть лишняя жилплощадь. А где я пробую, всюду мéста в обрез. И на службе трудно. Я очень отстал, а от меня ждут многого, и я чувствую себя в ложном положении. Был у заведующего издательством «Academia»[186]. Он принял меня очень хорошо. Работу о Герцене, однако, пока не дал[187]. А сказал, что я ему более интересен как градовед, и просит принять участие в организации серии монографий по городам и обработать тему[188]. Для начала не хочет давать крупных центров. Предложил мне для опыта Новгород, я попросил «Ярославль». Он согласился и попросил план. Но я боюсь, что редактор серии Десницкий[189] не захочет работать со мной. Хотелось бы это выяснить, но писать ему не хочется, Очень, очень тоскую о Ленинграде, болезненно тоскую, хотя бывают и здесь очень хорошие часы. Привет.

Жду от Вас обещанного письма!

Дорогая Татьяна Борисовна, вчера была радость: пришло Ваше письмо. Я его так ждал! Мне все кажется, что Вы меня любите, когда мне плохо. Это так огорчает меня. Неужели мне хотеть, чтобы мне было плохо?

Жду от Вас письма с обещанным содержанием, и Вы не должны думать, что я теперь жду его с меньшим нетерпением.

Мне посчастливилось снять комнату: Пятницкая (угол Клементовского) № 28, кв. 2, А. К. Красоткиной[190]. Комната стоит 100 р. в месяц без электричества и обслуги (но с отоплением) — это обычная цена для Москвы. Снял ее, так как через службу получу не так скоро. А я мучительно хочу быть со Светиком. Он мне пишет очень жалостные письма. Если он и не совсем прав, то все же за горечь этих писем они виновны. Писать об этом им ничего не буду. Но когда вернусь в Детское, поговорю. На три дня отъезда оставлю Светика у Татьяны Ивановны[191]. Очень хочется повидаться с Padre. Так приятно было прочесть у Вас о Вашей хорошей с ним встрече.

В службу втягиваюсь. Все нравится, кроме моей выбитости из колеи и отсталости. Скажите Кисе, что у нас за одно опоздание на 2 минуты уже ставят на черную доску, а я еще ни разу не опоздал. Порадуйте ее и дисциплиной, и моими успехами.

Вернулся ли Михаил Леонидович? Привет Вашим.

Тоскую о Ленинграде.

Привет. Всего светлого.

Спасибо за письма, Вы, я вижу, не забываете меня. Нет бумаги, и пишу на клочках. Сижу в своей комнатке, которую я снял, чтоб жить в ней со Светиком. Но Аня пишет, что Светика отпустить нельзя, т. к. из‐за этого они лишатся комнаты. Детскую, конечно, терять нельзя. Как быть, решу в Ленинграде, где скоро собираюсь быть.

Я буду рад совсем вернуться в Ленинград. (Если с квартирой ничего не выйдет.) Хотя мне здесь очень хорошо (вне мыслей о Ленинграде).

Служба хорошая, интересная, по мне. Комнатка уютная, чистая, с видом на старинную церковь. Относятся ко мне очень хорошо. Помните, я говорил Вам, что у меня нет ласки и тепла. Теперь это есть. Я опять радуюсь каждому наступающему дню. Недавно шел на заседание исторической комиссии. Мне было так хорошо, что я не захотел ехать в трамвае. Вышел на улицу, и мне казалось, это мостовая звенит под моими ногами — так, по-юношески, было бодро и весело. Мне казалось, что я начинаю завоевывать Москву в своей мысли (в смысле ее изучения) и в своей воле (в смысле организации в ней новой своей жизни с детьми). Первое время я себя чувствовал хорошо с друзьями и с работой. Но когда оставался один, мной овладевала удручающая тоска, как в худшие полосы моей жизни. Когда у меня появилась комната и я достал пачку писем Татьяны Николаевны и стал их читать, то я снова ощутил основы своей жизни и стал бодрее и крепче.

Самая большая сейчас боль — это тоска и тревога о Светике. Ужасно хочется пожить с ним опять вдвоем, да еще в Москве. Неужели же это не сбудется. Я не боюсь за быт. Устроимся. Были бы мы вместе — все остальное приложится. Мне уже новую работу предлагают[192]. Заработок будет. Ах, как же это было бы хорошо.

Жду Ваше письмо. А знаете, это я все же должен Вам сказать. Я иногда думаю, как хорошо, что Вы не свободны, иначе мне пришлось бы вынести мучительно трудную борьбу с собой, вот Вам ответ на 1 / 1 000 000.

P. S. Теперь о Padre. Он меня очень беспокоит. Вот здесь «в пути» я резко почувствовал разницу между теперешним и прошлым (1928 год). Я вчера смотрел на его осунувшееся лицо, и больно сжималось сердце. А он такой милый, такой добрый, такой любимый. Вы спрашиваете еще, где я живу, — вблизи сестер Курбатовых[193], которые очень заботятся обо мне (10–12 минут ходьбы) и вблизи Тани Навашиной[194]. С Татьяной Ивановной[195] был на «Сверчок на печи»[196]. Хорошо было.

Паек я не получаю[197], и пока о нем речи нет. Пока, до новых заработков, помогать Ане не смогу. Без налаженного хозяйства — дорого. А еще и карточки[198] не имею. Все отказывают в прописке. О пайке напомню, когда будут ощутимы результаты работы. А там есть достойнее меня без пайка. Вы сердитесь — не сердитесь. Я люблю Вас.

Простите, дорогая Татьяна Борисовна, нет чернил — пишу карандашом. Получил и письмо, и открытку. Это хорошо, что Вы не настаивали, не надо сердить тетю Аню. Что ж, еще подожду. Все же начало декабря уже скоро. Я не знаю, что назвала Аня пессимизмом в моем письме. Тоску о доме и детях? Она очень сильна и остра, и ее я не преувеличиваю. Все остальное хорошо. Тревожит только, что Вы мной недовольны. Вот и обещанного у меня письма не написали. Это знак плохой.

А я живу двойной жизнью. Одна — служба, театр, музей, знакомые — сегодняшний день. Другая — мое прошлое, моя тоска о доме, моя жизнь в целом, из которой вынут основной стержень.

Читаю письма Татьяны Николаевны 1913 года[199]. Читаю их медленно, по одному-двум письмам за один вечер. И тогда нахожу свою жизнь и себя. Но связи того с тем, чем я теперь живу, так мало! Недавно шел по тихим московским закоулочкам. Летал первый, еще чистый снег. Было пусто, и на снеге лежали отблески от огней домиков, и пахло свежевыпавшим снегом. Я шел в свою одинокую комнату и так остро чувствовал какую-то конченность своей жизни, ненужность ее продолжения.

Если у меня будет Светик, я, вероятно, почувствую, что в моей комнате опять затеплился свой огонек, который будет меня манить. И все это несмотря на то, что каждый день московской жизни мне интересен, ценен.

Мне приятно, что в Вашем большом письме сквозит любовь к Москве. Но как нехорошо, что Вы думаете — мне неинтересно было содержание Вашего письма. Я люблю Ваши письма, и все, что Вы пишете, дорого мне.

Привет Вашим.

Если бы Вы могли приехать!

Дорогая Татьяна Борисовна, только я написал Вам для ускорения нашей переписки № своего почтового отделения, как Вы совсем замолчали. Это очень волнует меня. Я теряюсь в догадках.

У меня в Москве все хорошо. Подписал договор с «Academia» на книгу «Герцен в воспоминаниях современников». Срок — год. 49 листов. Я снова погружусь в любимый мной мир. А когда получу аванс, временно окрепну и материально. Не согласитесь ли Вы, в связи с этим успехом, сообщить, сколько загублено мной электроэнергии с грелкой имени Н. П.

От Светика получил письмо. Пишет, что тетя Аня им не недовольна. Обещает выехать 12^го. Жду от Вас известий.

Привет Вашей семье.

От Софьи Александровны[200] я узнал, что ее подруга и моя знакомая Александра Павловна Алтухова[201] возвращается в Москву около 12/XII. К сожалению, ее адрес точно неизвестен. Остановилась она в Доме работников просвещения[202]. Если у Вас есть не отягощающая возможность списаться с ней относительно доставки мне сына… Боюсь, что открытка моя придет поздно. От Вас нет писем, и это так непривычно, что мучит меня. Все остальное хорошо, даже очень. Привет всем.

Дорогая Татьяна Борисовна, я на ходу, в почте, с замерзшими руками писал открытку (пока нет ни шубы, ни перчаток, но скоро будут). Сейчас, надеюсь, пишу толково: в Ленинграде, Мойка. Дом Работников Просвещения, комн. № 5, Александра Павловна Алтухова, подруга Софьи Александровны. Она возвращается в Москву около 12^го. Может быть, Вы сможете снестись с ней; телефон, вероятно, легко узнаете, и она, может быть, согласится приехать со Светиком. Я уже работаю над Герценом. Это прямо счастье! Спасибо Михаилу Леонидовичу, что он посоветовал мне обратиться в «Academia». Привет.

А если там нет, то можно узнать у Елизаветы Рудольфовны Гюбенет[203]. Печатный д. 25^а, кв. 6.

Если Вы заняты, то не надо беспокоиться, уедет и один. Полезно.

Чернила высохли — простите, пишу карандашом. Постараюсь поразборчивее.

Наконец получил от Вас большое письмо. Спасибо. Но… в нем Вы не пишете о том, о чем обещали у меня. Вы забыли или передумали?

Аня все время молчит. Ни разу не ответила на мои запросы! Ни разу. А Светика нет, и из Вашего письма я заключаю, что билет не куплен, а следовательно, еще ждать неделю. Мне тяжело. Сегодня все напишу ей.