Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 16)

Уже в прошлом письме я писал Вам, что моя тоска смягчилась. Сейчас это еще яснее. Мой праздник[177] прошел в работе и хорошо. Поздно вечером я ходил на Дивью гору[178]. Ночь была темная, теплая. Очертания гор, внизу среди оврагов — русло Кумсы, откуда неслось бурление порогов, все принимало размеры непривычные. Мне было хорошо, и внутри пробуждались «давно умолкнувшие звуки».

Вчера мне нужно было идти по служебным делам на пристань. День был ясный. У пристани суета и шумы разгрузки. С озера веяло теплом, дали синие, глубокие, как весной. И веяло с озера волей и мечтой. Работа идет хорошо. Бытовые условия хорошие.

Привет Вашим.

Целую Вашу руку

P. S. Мне не верится, что стриженые волосы Вам к лицу, потому что у Вас такой женственный облик. И я рад, что они несколько отрастут к нашей встрече.

Теперь буду читать «Воспоминания Печерина»[179].

Дорогая Татьяна Борисовна, вот и первое мая. Я дежурный и сижу один в своем учреждении. Небо низкое, хмурое. Перепархивает снег. В окно видна извилистая Кумса. Воды ее поднялись, но на берегах снег. Ранняя весна. Как тянет на юг! Как мало тепла! И в комнате холодно — сижу в зимнем пальто, подняв воротник.

Сегодня у нас замечательное меню — в тех. столовой. Утро: мясная котлета с гарниром из макарон, кофе с молоком, с сахаром и с белой булочкой (2 стакана) — обед: 1) суп мясной рисовый, 2) буженина с зеленью и пюре, 3) сырники с сахаром, 4) мороженина двух сортов — ужин — дикая коза, сладкий пирог, кофе с молоком и с сахаром! Я так сыт, что даже ужинать не хочется. Давали еще квас.

Вчера получил Ваше письмо. Конечно, я очень хочу Вашу фотографическую карточку, мне ее здесь недоставало во время Вашего отсутствия. Но видеть Вас я хочу и остриженной, лишь бы только увидеть. Я и сейчас люблю переноситься в Вашу комнату и представлять Вашу домашнюю обстановку. И люблю представлять Вас не за книгой (о, мужской консерватизм), а за шитьем. Как у Вас привилась киска — какой она оказалась, более ласковой или более злой. Представляю себе, как она катает упавший моток ниток, хотелось бы поиграть — но, боюсь, может быть, еще поцарапает. Ну, видите, как я размягчился…

Работа у меня сейчас спокойнее, и работа по душе. Но сделать еще нужно очень много. Читаю на досуге всё классиков. Перечел «Отверженные»[180]. Последний раз читал их в Крыму в 1917 году весной и кончал в Детском. Оттого так много вспоминалось. Перечитываю Флобера и Стендаля[181]. Так «проходят дни, проходят сроки»[182]. Напишите мне, в каком состоянии могилы детей. Татьяна Николаевна родилась 16 сентября 1889 г. (пишу на всякий случай). Очень жду снимок с покойной мамы.

Числа 10‐го надеюсь получить от Вас письмо.

Всего светлого и доброго.

Получили ли Вы дня 3 тому назад от меня письмо?

Дорогая Татьяна Борисовна, наконец от Вас открытка. Случилось так, что я опять дежурю, я один и могу спокойно побеседовать с Вами. Я решил ждать от Вас письмо до 15-го, если бы оно не пришло, я бы должен был бы писать, не дождавшись ответа. Светик мне сейчас же написал после Вашего посещенья. Посылаю Вам уже третье письмо. Видимо, первое пропало. Кое-что постараюсь воспроизвести из него. Но сперва отвечу на Вашу открытку. Она мне принесла окрыляющую радость. Жду Вас со Светиком, но только 2–3 дня мало, решительно мало. Хотя бы неделю. Завтра же подаю просьбу о свидании и начинаю искать комнату. Пишите поскорее, когда можно будет Вас ждать. Когда Вы приедете, попрошу разрешение на совместное проживание Ваше с малолетним сыном. Светик, быть может, проживет со мною до окончания срока. Аню с Танюшей буду ждать в июле. Но неужели же она опять не привезет мне дочурку. Я истосковался по ней.

Итак, я теперь буду гореть ожиданием.

Я был очень рад, что Вы так оценили письмо Светика, читал ли его дядя Иван?

Буду ждать обещанного Вами письма с описанием поездки к детям. Напишите мне, как привилась у Вас кошечка, о которой Вы писали. Как течет Ваша жизнь. Где проводят лето Ваши дети?

Возвращаюсь к пропавшему письму. Известье о смерти мамы я получил от Светика. Это хорошо, что известили не телеграммой. Письмо сына парализовало тот яд, который проникал в душу: Таня и мама оставили мне Светика. Пред лицом смерти я могу прижать его к себе и почувствовать почву под ногами. Не правда ли, я Вам говорил, что единственное, что я для себя еще боюсь в жизни, — это увидеть детей своих недостойными матери. Ведь дети — это «любовь, ставшая зримой». Не о счастье их думаю, а о чистой совести. Татьяна Николаевна меня всегда стыдила за этот недостаток доверия к их нравственной основе. Но я не могу преодолеть этого страха, и моя боль — наказание за мое маловерие.

Потеря мамы мне более тяжела, чем Вы, может быть, думаете. Я любил ее всю жизнь. Но в течение 25 лет я духовно был далек ей. Ее это очень мучило. Последние годы, разлучившие нас, — нас сблизили. Ее частые письма многое мне объяснили. Они стали мне так необходимы! Я ждал возвращения к ней. Я мечтал хотя бы об одном вечере. Побыть с ней, в ее комнате, среди привычных с детства вещей и дать ей понять, как она мне дорога. И вот, когда этот день приблизился, она не дождалась и отошла из жизни. И мне стало еще холоднее.

Ну, до свидания. Жду Вас, жду.

Привет,

Дорогая Татьяна Борисовна, получил разрешение на свидание с сыном, которого привезете Вы, так что и на Вас. Спешу сообщить Вам об этом. Свидание просил с Вами разрешить, не зная точной даты на первые числа июня. В конце мая буду ждать ответа от Вас, в крайнем случае телеграмму. В вашем письме, последовавшем после открытки, Вы о своем плане больше не писали. Может быть, Вы от него отказались. Но я уже послал свое прошение. У меня на душе теперь затишье. Хорошо ли это или плохо — не знаю. Весна развивается очень медленно. Лед на озере стаял только у берегов. Почки появились только у некоторых пород. Недавно меня по делам службы направили на 11 разъезд. На возвратном пути я шел через одно село. Я устал и присел отдохнуть на кладбище. Был вечер. Солнце только что село. Кладбище омывал бурный, стремительный, весенний поток «Вешние воды». А над моей головой дружно верещала хором стайка скворцов. И эти звуки воды и птиц так подчеркивали тихую и сосредоточенную печаль забытого кладбища с покосившимися и упавшими крестами. И мне вспомнился живо, светло другой вечер из далекого прошлого. Я был так же на кладбище со своим дорогим другом и с маленьким мальчиком, стройным и белокурым. Мальчик — страстный коллекционер с горящими серо-голубыми глазенками, рассматривал старинные складни. А мы вели тихую беседу. Но тогда было лето. И в поле еще цвели васильки и ромашки.

У меня редко теперь бывают лирические минуты, и я был очень рад, что минувшее захватило меня. У меня это было так ярко, что я даже написал сыну.

Жду известий. Привет Вашим.

Дорогая Татьяна Борисовна, уже давно не писал Вам, простите. Я пережил и передумал за эти дни с детьми очень много. Танюша мне тоже пришлась по душе. Она с огоньком в душе, и много в ней нежности, обращенной к прошлому. Но очень меня огорчает ее отношение к Светику, это не только обычная стычка между братом и сестрой, в ней что-то сидит сейчас против брата. На это нужно будет обратить серьезное внимание. Сейчас, с отъездом тети Ани и Танюши, как-то запустело кругом нас. Светик со мной грустит о сестре. Замолкло ее щебетанье и задорный смех. Здоровье мое поправляется, и завтра я иду на службу[183]. Все время очень томлюсь в ожидании выяснения своей судьбы.

Приезд детей и тети Ани всколыхнул мою жизнь до дна, мучительно зашевелилось разбуженное прошлое. А что дальше, что впереди?

А главное, как я разрешу вопрос о жизни с детьми. А я сейчас потерял власть над собою. Пишите мне о себе. Недавно получил от Вас открытку. Не забывайте.

Привет всем.

Дорогая Татьяна Борисовна, сегодня у меня очень хороший день, хотя он начался тяжко. Но опишу все по порядку. Вчера мне сказали: «хорошие вести», но «не волнуйтесь». (Все сейчас очень боятся за мое сердце.) «Тут приехал геолог и что-то Вам скажет приятное, пойдемте». Геологом — оказалась маленькая Танечка, она бросилась ко мне на шею. Но это был первый порыв. Половина ее маленькой жизни прошла без меня, и это не могло не сказаться. Она робко жалась и хотела это скрыть. Обстановка ей очень не понравилась. «Потолок низкий, пол словно пароход во время качки. Обои рваные, следы клопов». Сразу взялась за уборку. Перемыла всю посуду, вымыла окна, перестелила кровати, все вещи расставила по вкусу. Словом — внесла все, что могла, в наше окружение. Когда все дела были кончены, мы пошли немного погулять, все шло хорошо. Но к вечеру очень взгрустнулось и… захотелось домой. Ко сну позвала меня, приласкала и попросила рассказать сказку, как в былые дни. Была очень мила. Но утром! Началось с прически. Никак не могла справиться со своими чудесными волосами. Сплетет и расплетет опять свои косы. Она плачет, но слеза медленно катится по щеке, беззвучно. Результатами упорного труда осталась недовольна. А тут еще саквояж без ключа, нельзя переодеть хорошего платья, а следовательно, нельзя идти к новой подруге, дочери нашего доктора. Светик негодует. Ну тут и началось! «Все нехорошо, домой и домой». Светик: «Ты, значит, не рада и папе». Растерянный и быстрый взгляд на меня. «Будешь тут рада, когда такой беспорядок кругом! Я хочу, чтоб он к нам ехал. Домой». Вы бы тут видели Светика — он с тревогой посмотрел на меня, как эти слова отзовутся на мне. Потом тихо подошел и положил свою лапку мне на плечо. Диспут окончился.