Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 15)

Привет всем.

Мой бедный друг, что же это опять с Вами! Я сегодня ходил в Санитарное Отделение и беседовал о Вашей болезни с доктором. Он меня успокаивал, что это бывает часто после тифа, но у меня состояние очень напряженное. Жду от Вас известий.

Дорогой друг, получили ли Вы два моих письма — ответ на Вашу болезнь. Я боюсь, что они не дали Вам той ласки, которую Вы хотите и ждете. Опять сгустилась тень. Как тяжко переживать болезнь близкого человека, когда вдали и не только не можешь чем-нибудь помочь, но даже нельзя следить за болезнью. Мне вспоминается, как недавно я сидел у кровати больного сына и веточкой березы отгонял от него мух, а он мне старался улыбнуться и шептал тихо «папочка», а потом, когда я достал лед, то придерживал мешочек, чтобы он не соскользнул или не надавил на больное место. Я очень мучился, но я был с ним, я был ему нужен, было нужно ему не только моя помощь, но то, чтобы я был подле него. Он меня и просил, чтобы я не покидал его во время операции. Я знаю, что уход за Вами хороший, что Вы окружены любящими Вас и любимыми Вами, и все же мне так хотелось бы подежурить ночь у Вашего изголовья, рассказать Вам что-нибудь тихое, детское.

Как нехорошо, что Вы боитесь, что те письма Ваши, в которых нет ничего о моей судьбе, «бессодержательны». Если бы Вы знали, как я люблю Ваши письма! Как я вчитываюсь в каждое слово! И как в Вашей последней открытке чувствовалась дрожь слабеющей руки.

Неужели остригут Ваши волосы. Как мне их жаль. Вы просите написать о своем здоровии. Я здоров, но очень напряжен и Вашей болезнью, и ожиданием перемен в своей судьбе. С нетерпением жду вестей от Вас.

Привет всем окружающим Вас и заботящимся о Вас.

Мой бедный, бедный друг, какой же тяжкий выдался Вам год! Что же это с Наташей, неужели действительно тиф? Я ужасно боюсь, что Вы встанете преждевременно. А после тифа это очень, очень нехорошо. Но надеюсь, что Михаил Леонидович удержит Вас. Вы будете с Наташенькой в одной комнате. Да, Вы правы, болезнь детей и мной переживается как утрата почвы под ногами. Я никак не могу с собой совладать. Татьяна Николаевна как-то умела справляться с собой и не терять головы. Но после потери детей много лет спустя она сказала, что хочет непременно умереть до детей и меня, потому что мысль о возможности новой утраты для нее яд. Я представлял себе, как Вы теперь поправляетесь, представлял Михаила Леонидовича возле Вас с его уютной и умелой заботой, его радость, что силы возвращаются к Вам, и вот у Вас новая тревога. Если бы она была ложной. Как буду ждать утешительного письма, что у Наташи не тиф, что тревога была ложной.

А как меня опять тянет к Вам! И снова это мучительное сознание бессилия.

Вы мне написали, что одно время боялись, что у Вас сепсис. Я не знал, что это, и снова бегал в больницу. Хорошо, что я узнал об опасении, когда оно отпало.

В своем бессилии я часто ловлю себя на мысли, что я еду на 31 № к Вам, вижу знакомые дома, Ваш двор, лестницу, дверь, но, когда ее мне открывают, все теряет свою отчетливость. И если я вижу Вас, то в маленьком домике с окном на озеро.

Последнее время все мучусь надеждами. Но скоро это кончится. Осталась неделя. Пишите мне хоть два слова о Наташе. Поцелуйте ее лишний раз за меня.

Дорогая Татьяна Борисовна, как Вы утешили меня, что у Наташи не тиф и Вы можете теперь спокойно накапливать силы.

Вы, конечно, знаете, что надежды на общую амнистию не оправдались. Но зато я получил хорошую льготу — 8 месяцев, т. е. 1/3 оставшегося срока. Считая, что мне будут и впредь зачитывать рабочие дни как ударнику, я должен освободиться в начале октября 1933 г., т. е. через 11 месяцев. Это уже не так долго. Только бы мама, в которой я очень поддерживал надежду на амнистию, перенесла этот удар. У меня такое чувство, что дни ее сочтены. Горько думать и о дяде Иване. Неужели нам не суждена встреча! О детях я теперь беспокоюсь меньше. Хотя неприезд Танюши оставил горький след в душе. Уж очень мне нужно было повидаться с Крошкой. Беспокоят и неуспехи Светика в школе. Я послал ему суровое письмо, которое мне было очень тяжело написать. Все же за детей я спокойнее. Уж если тетя Аня находит, что ее мать бывает несправедлива к Светику, значит, она его полюбила. А это главное.

Очень мне грустно, одиноко было перед праздниками. Кругом радовались товарищи приезду жен, детей. А я… И вот Вы пишете, что, если бы были здоровы, обязательно привезли бы на праздник ребят, и мне от тех слов стало светлее.

Видите, как мне теперь уже немного нужно, чтобы не опускать головы. Пара дружеских слов — и я оживаю. Побудьте теперь душой со мною, мне тяжело. Но не волнуйтесь, головы не опускаю. Я писал маме, напишу и Вам по-чеховски: «Теперь осень, скоро придет зима, засыплет все снегом, а мы будем работать, будем работать»[175]. Это и хорошо. Вы спрашиваете, что мне прислать. У меня все есть, но если Вам что-нибудь очень хочется прислать из области птичьего молока, то я прошу 100 грам. сыра или брынзы.

Привет Вашим.

Дорогая Татьяна Борисовна, как я люблю Ваши письма! Как живо представляю Вас на пути к выздоровлению. Хорошее это время! Вспоминаю свой тиф и Татьяну Николаевну у моего изголовья. Я Вам рассказывал об этом времени.

Мне кажется только, что Вы не представляете, какие ужасные дни я пережил из‐за Вашей болезни. И как утешило меня Ваше письмо с известием, что опасность миновала. Как мне хотелось пробыть подле Вас все эти дни.

Вы пишете, что представляете, как я должен тосковать об уехавшем сыне. Но не об одном сыне я тоскую. Вы видите, я не начал письма с Вашего плана привоза ко мне Танюши. Но я боюсь, что Вам после болезни это будет тяжело, что Вам нужно использовать отпуск иначе, что Ваша семья будет очень недовольна, если Вы возьмете на себя опять все эти тяготы.

Что касается до приезда Танюши в смысле разрешения, то оно, конечно, будет дано. Решите вопрос, учтя все мои опасения.

Мне сейчас душевно легче. Та мгла, которая заволокла душу после вашего отъезда, прояснилась. Я ношу теперь в душе большое благо — это дни этого лета. Они мне много сил сообщили!

Я ходил в выходной день за образцами четвертичных отложений[176] за санаторную гору. Помните, где мы гуляли накануне Вашего отъезда. Но я прошел значительно дальше. Там начинается хребет по диагонали к основному хребту. Налево круглое озеро — направо — извивается Кумса. Осины и рябины — пурпурные, березы — золотистые, и среди них так строги темные сосны и мохнатые ели. Мне было так грустно, что я был один без вас обоих. И все же было на душе ясно; ощущалась и хорошо прожитая жизнь, и верилось, что эпилог ее тоже будет хорошим.

Всего светлого.

Дорогая Татьяна Борисовна, как я рад, что Вы в санатории. Представляю себе Вас в Петергофе, который я очень люблю за лето 1918 года. Беспокоит меня только то, что Вы так медленно поправляетесь.

Последнее время Вы мне очень мало пишете. Боюсь, что потому, что Вам мало есть что написать мне о моей семье. Вы всегда как-то извиняетесь, что мало можете написать о маме, о детях. Но разве Вы не можете мне подробнее написать о своих детях, о себе. Я так люблю Ваши письма, и они мне так нужны. Я очень сильно тоскую. Какое болезненное состояние души, вот именно — болит душа. А между тем я здоров, условия быта и работы хорошие. Если бы от сына и дочки письма чаще приходили — было бы легче. Тетя Аня несмотря ни на что совершенно не пишет о доме, ни разу не написала! Я очень много думаю о ней, страшно сочувствую трудности ее жизни и глубоко благодарен ей за детей, я могу ее простить, что она не пишет, но я никак не могу простить ее неумения найти время и написать письмо.

Дорогой друг, мне сейчас тяжело, оттого и пишу так. Недавно во дворе услышал детский голос: «папа», и словно электрический ток прошел сквозь меня. Мне снова пришлось пережить отрыв от дома с умиранием неоправдавшихся надежд. Мне так хочется сжаться, работать, работать, а у себя, поджав ноги, читать или смотреть на ранние сумерки в окно, думая свои думы. Когда я в таком душевном состоянии, я бессилен бороться с тоской об утрате жены. И весь ее страшный смысл овладевает душой. Я колебался, писать ли Вам об этом, зная, что такое состояние огорчит Вас. Но я думаю, что Вас еще больше огорчило бы, если бы я не был откровенен с Вами.

Птичье молоко в виде сыра получил и очень им насладился.

Спасибо. Привет всем.

Дорогой друг, получил Ваше большое письмо. Спасибо. У меня начало создаваться чувство, что после болезни Вы как-то отошли от меня. Буду отвечать на Ваше письмо. Конечно, я жду от Вас известий о семье. От кого же и ждать! Но Ваши письма мне очень дороги и без ожидаемых известий, и я перечитываю их по несколько раз. Конечно, мне очень тяжело, что Танюша не была у меня, и, может быть, лучше, что Светик меня предупредил, что Вы приехали за ним, но без Танюши. Но ведь, когда Светик приехал без Вас, радость моя была тоже отравлена. Мне все кажется, что Вы не знаете, как стали мне дороги. Мне что-нибудь трудно по существу написать Вам по поводу Вашего сына. Скажу только, что мне, как и Михаилу Леонидовичу, кажется, что Вы преувеличиваете, по существу, значение Ваших расхождений. Думаю, на основании того уголка Ваших отношений, которые связаны со мною. Ведь Вы так много сделали для меня, так много отдаете себя. Он не может этого не видеть. Вы думаете, что это ревность или же непонимание того, что для Вас это не всегда жертва, но и радость. Ведь если радость, и он это понимает, то тогда и ревность. Я знаю, как Вы много даете себя своим детям, как в Вас много всего доброго и на многих Вас хватает. Но, конечно, дети, в особенности Сережа, любя Вас, должны Вас ревновать. Я об этом часто думал и очень огорчался. Но я боюсь, что сам на месте Сережи испытывал бы то же самое. А тут еще дело осложняется скептическим укладом его натуры, из‐за которого ему труднее понять Вас. Боюсь, что и Наташа недостаточно Вас понимает, а легче мирится благодаря своей доброте. Только большее знакомство с жизнью поможет ему вполне примириться и оценить Вас.