Николай Андреев – Жизнь Горбачева (страница 5)

Было ли у М. С. в таких идеологических тисках интеллектуальное возмужание? Было ли стремление к осмыслению? Вряд ли. Он же был комсомольским активистом, а это несовместимо с осмыслением. М. С. не задумывался о смысле государственной политики. Всё же инстинкт самосохранения был на страже. У кого этого инстинкта не было, те не выживали. Или награждались 58-й статьёй с соответствующими последствиями – лагерь, лесоповал, Магадан.

Но совсем подавить интеллектуальный поиск даже сталинской системе не удалось.

В ту пору можно было найти у букинистов Бердяева, Шестова, других русских идеалистов начала века. Мамардашвили вспоминает: «Помню, можно было найти все книги Розанова, Бердяева, русские переводы Ницше, Фрейда – всё, что угодно!» Бери, вникай, развивайся. Но М. С. по букинистическим не ходил, Розанова и Бердяева не читал.

Анатолий Сергеевич Черняев, будущий помощник Генерального секретаря Горбачёва, вспоминает: «Сколько же я перечитал самой серьезной, самой немарксистской, самой философской литературы! И сколько я повыписывал из неё – уйма. И это в разгар культа личности, до которого в душе мне не было никакого дела. Я жил отдельно от внешней идеологической среды. И ни до, ни во время, ни после войны культ, сталинизм никак не отразились на моём внутреннем развитии. Я жил по законам московской интеллигенции. Никогда у меня не было ненависти к белогвардейщине, никогда я никого, включая Троцкого, не считал врагами народа, никогда не восхищался Сталиным и всегда во мне вызывало отвращение его духовное убожество. Никогда не исповедовал официальный марксизм-ленинизм».

Такое про себя М. С. не мог сказать. Никто вслух не формулировал, но в уме все держали правило: бойся своих мыслей, любое брошенное мнение, противоречащее линии партии, таит опасность. М. С. свидетель, как развёртывались послевоенные идеологические кампании – против низкопоклонства перед Западом, космополитизма. А борьба с уклонами в литературе, кино, музыке, генетике, языкознании… Видел, как беспощадно, иезуитски прорабатывают ни в чём не повинных людей. Чтобы понять несправедливость этих экзекуций, много ума не требовалось. Но и хватало ума, чтобы не протестовать.

На смену энтузиазму послереволюционных, довоенных лет пришёл умеренный скепсис, критическое осмысление происходящего, стремление разобраться, почему история страны развивается так, а не иначе. Возникали смутные подозрения о том, что и партия не всегда права. Бовину запомнился разговор со старшим товарищем, тот сказал ему перед вступлением в ВКП(б): «Я уверен, что ты будешь хорошим коммунистом. И я хочу сказать тебе, что наша партия серьёзно больна…» – и далее перечислил хорошо известное сегодня: фальсифицированные процессы над врагами народа, выселение народов, бездарность Сталина в первый период войны, отсутствие внутрипартийной демократии, нетерпимость к духовной независимости, к свободе мнений… Бовин сделал вывод: «Моё политическое образование началось».

Игорь Дедков, вспоминая о годах учёбы в МГУ, на эту тему: «Помню, как меня агитировали в партию. „Зачем ты тянешь, у тебя не будет хода, ты ставишь крест на своём будущем“. Я примирял противоречие: политическую апатию и несамостоятельность, косность и пошлость окружающих я соотносил с великими идеалами революции, с выношенным образом коммуниста-революционера, мучился, не находя точек соприкосновения, и не найдя их, писал заявление, думая о Революции».

Это было искренне чувство: дума о Революции. Октябрьской 1917 года, разумеется.

Александра Николаевича Яковлева в 1947 году послали в Москву на учёбу в партийную школу. И у него о независимости мысли: «Хоть это и был 47-й год, на семинарах мы говорили всё, что хотели, свободно спорили. Наверное, там действовал запрет на работу КГБ в партийных учреждениях».

Можно жить при любом режиме – и быть свободным. Даже при сталинском режиме, при большевистском. Свободным, понятно, не политически, а духовно.

У первокурсника физического факультета МГУ Евгения Велихова, будущего академика, нашёлся просветитель по политическим вопросам: «Знакомый профессор организовал меня и моего школьного друга Гришу в кружок по изучению сталинской фальсификации истории. Это тянуло уже на хорошую 58-ю статью. Но никто не проболтался, и обошлось».

М. С. таких учителей не встретил. У него преподаватели, как он сам определяет, начётники. Начётник – это человек, который много читает, но механически и некритически усваивает прочитанное. Преподавателей понять можно. Если учение Ленина-Маркса единственно верное, то никакой отсебятины. Камикадзе на университетской кафедре не мог появиться. Ни одна строчка из работ Ленина не подвергалась сомнению. Труды Сталина сразу по выходу признавались гениальными. И никаких толкований, не говоря уж о сомнении не допускали. Когда в 1952 году вышла работа Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР», то преподаватели поступали просто: боялись даже пересказывать её своими словами – зачитывали на лекции сей великий труд постранично.

На период учёбы М. С. пришлась знаменитая кампания по искоренению космополитизма. Мимо юрфака она не могло пройти – факультет идеологический, на острие политической бдительности. Борьба принимала абсурдные формы. Профессора Юшкова, авторитетного историка государства и права, всю жизнь посвятившего изучению Киевской Руси, назначили безродным космополитом. М. С. пишет в воспоминаниях: «Мы любили лекции Серафима Владимировича. Это были даже не лекции, а, скорее, беседы в гостиной, увлекательные рассказы о далёких временах, о жизни наших предков. Предметом своим профессор Юшков владел блестяще. Но мы не раз и по отношению к нему допускали своего рода идеологические розыгрыши, вроде такого: а почему, уважаемый профессор, вы избегаете в своих лекциях ссылок на классиков марксизма-ленинизма? И тогда он лихорадочно открывал вместительный портфель, извлекал из него одну из своих книг и, надев очки, искал соответствующие высказывания».

Юшкова и определили в безродные. Это было настолько абсурдно, что и опровержению вроде бы не подлежало. На заседании учёного совета, на котором профессора подвергли проработке, чего он только о себе не узнал. В конце обсуждения, которое правильнее назвать экзекуцией, Юшков поднялся на трибуну и, вместо того чтобы развернуть доводы в свою защиту, произнёс только одну фразу: «Посмотрите на меня!» Профессор стоял перед аудиторией в рубахе-толстовке, подпоясанной шнурком, держа в руках поношенную соломенную шляпу, олицетворяя всем обликом своим истинного русского интеллигента. Ну какой же это космополит? Проработка Юшкова была прекращена.

Но вопрос: а как это отразилось на мировоззрении М. С.?

Складывается впечатление, что никак. Чувствовал он, что все эти проработки несправедливы? Чувствовал. Но эта несправедливость шла от партии, членом которой он был, потому должна быть справедливой. Получается, она несправедлива? Голова раскалывалась от такой дихотомии. А у кого не раскалывалась? Большинство из тех, кто прошёл через ад проработок, не сомневались в правоте партии. М. С. пишет: «Мы были детьми своего времени. Если некоторая часть профессуры, как мне сегодня кажется, вынужденно следовала правилам игры, то мы, студенты, принимали положения изучаемых дисциплин как данность, искренне и убеждённо».

«Дело врачей» – тоже должно было заставить задуматься. Тем более, что коснулась тех, кто рядом. М. С. с первого курса сошёлся с Владимиром Либерманом – это был умудрённый, здравомыслящий человек. Казалось, что он прочитал абсолютно все книги. Весёлый, неунывающий. Прошёл рядовым всю Отечественную. Отмечен боевыми наградами. Однажды Либерман не пришёл на занятия. А когда появился, то поразил однокурсников подавленным состоянием. Естественный и простой вопрос «Что случилось?» вызвал у него, крепкого мужика, слёзы. Рассказал: ехал в трамвае, улюлюкающая публика, обдав градом оскорблений и ругательств, выбросила его из вагона.

«Я был потрясён», – вспоминает М. С.

До приезда в Москву он вообще никогда не сталкивался с еврейской темой. И что такое антисемитизм понятия не имел. Но заставил ли М. С. случай с Либерманом, да и вся компания по искоренению космополитизма задуматься?

И другие стороны жизни – неприглядные, идущие поперёк пропагандистских штампов – открывались перед М. С. Он был одним из руководителей агитколлектива в избирательную компанию. Комедия, если задумываться: при системе, когда из одного кандидата выбирали одного депутата, организовывалась широкая пропагандистская кампания.

Студентов на месяц освободили от занятий, чтобы они уговорили народ пойти проголосовать за единый блок партийных и беспартийных – существовала тогда такая забавная политическая формулировка. А на уговоры сил тратили немало. Явка должна быть близкой к стопроцентной. Чем простой народ изуверски и пользовался: выкатывал агитаторам ультиматумы.

М. С. и его команде пропагандистов досталась Красная Пресня – тогда захудалый район. И почти в каждом доме будущие избиратели ставили условие: починишь крышу – пойдём голосовать, нет – уж извини, милок. А кроме крыши могло возникнуть и двери, и электропроводка, и зарплата маленькая, и нет места в детском саду для ребёнка… Отличился творческим подходом к агитации один из аспирантов, член агитколлектива: он был сыном председателя азербайджанского колхоза, получал из дома посылки с фруктами, сластями – раздавал их избирателям. И в день голосования привёл всех без исключения на избирательный пункт за час до его открытия.