Николай Андреев – Жизнь Горбачева (страница 7)

Знаменитый студенческий клуб на Стромынке. Сегодня даже трудно представить, как много значил он для студентов. Было такое выражение – очаг культуры, и это было действительно так. Приземистое здание, бывшая солдатская казарма. Сюда приезжали знаменитые певцы и актёры – Лемешев, Козловский, Обухова, Яншин, Марецкая, Мордвинов. Цвет театральной Москвы. Актёры рассматривали встречи со студентами как высокий долг – прививать молодёжи чувство прекрасного. Это было замечательной, уходящей в дореволюционную эпоху традицией художественной интеллигенции, сегодня, к сожалению, почти утраченной. И студентов такие встречи действительно приобщали к настоящему искусству.

Работали в клубе многочисленные кружки, начиная с домоводства, где могли научить жарить яичницу и перелицевать старое платье или брюки, кончая кружком бальных танцев, увлечение которыми было в те годы чуть ли не повальным. Время от времени в стенах клуба устраивались танцевальные вечера. М. С. бывал там редко – предпочитал книги. Но друзья по курсу заглядывали туда частенько, а потом бурно обсуждали достоинства своих партнёрш.

На танцах М. С. и познакомится со студенткой философского факультета Раисой Титаренко.

Но пора представить и Р. М.

Вот что самое поразительное – девочка из глухой провинции выбирает философский факультет.

Что подвигло сделать такой необыкновенный выбор?

Ну, понятно, почему Георгий Шахназаров (через много-много лет он станет помощником М. С.) как раз в те времена отправился из Баку поступать в аспирантуру Института философии – им двигала жажда постижения окружающего мира. Да к тому же он был из образованной интеллигентной семьи.

Или Александр Зиновьев – да, он из провинции, но с юных лет его тревожили вопросы: как устроено общество?.. почему случился 1917 год?.. куда движется страна?.. Потому он вполне естественно оказался на философском факультете МГУ – уже после фронта.

В 1955 году, секретарь райкома из Краснодарского края Александр Бовин напишет письмо на философский факультет МГУ: прошу сообщить условия приёма в заочную аспирантуру. Почему собрался на философский. Бовин отвечает: «Уже забыл ход тогдашних мыслей. Хотелось научиться думать, размышлять, смотреть на себя и всю круговерть с философской стороны».

Свой выбор Мераб Мамардашвили – он учился на философском вместе с Р. М. – объясняет просто: «Одним из моих переживаний, из-за которых я, может быть, и стал заниматься философией, был переживание совершенно непонятной, приводящей меня в растерянность слепоты людей перед тем, что есть». Его чуть ли не с детства тревожил единственный вопрос: как можно подумать то, чем думаешь? Мераб мыслитель с юных лет. Школьником в районной библиотеке Тбилиси брал Монтеня, Ле Боэси, Монтескье, Руссо.

Но девчонка из семьи железнодорожного строителя, которая кочевала по стране, и не видела ничего кроме убогих посёлков и полустанков – у неё откуда тяга к науке о мудрости? Тревожили ли её вопросы о природе мысли? Слышала ли она об этих именах – Монтень, Ле Боэси? Испытывала ли растерянность от мировоззренческой слепоты людей? Или ей хотелось, как Бовину, посмотреть на себя и жизнь вокруг с философской стороны? Неизвестно.

Она золотая медалистка, имела право без экзаменов поступать в любой вуз, на любой факультет – и вдруг философия!

Я встречался с Р. М., разговаривал с ней, спрашивал её о давнем выборе, но она уходила от ответа. Думаю, ей просто нечего было сказать.

Странный, очень странный выбор для девочки. Тогда в стране победившего социализма существовала только одна философия – всепобеждающая марксистско-ленинская, а остальные – буржуазные, то есть недоразвитые, упаднические, вредные для пролетариата и крестьянства. Советский философ должен был возделывать узкую делянку необъятного философского поля, потому всё философствование сводилось к тому, чтобы нежить и ласкать постулаты всепобеждающего марксистско-ленинского учения и обличать происки буржуазной философии. Куда как интересно! Впрочем, был и другой путь – стать истинным философом, как это сделал Мераб Мамардашвили. Но этот вариант – прямой путь в диссиденты. Да и мозги нужно иметь соответствующие…

А, может, девочку соблазнила простота – отучиться на философском это войти в круг умных, интеллигентных, всё на свете понимающих?

Нина Мамардашвили, однокурсница Р. М., вспоминает: «В идеологизированных 50-х убеждение, что философский факультет – это самый передовой, самый главный, без которого естественники просто пропадут и вообще пойдут не туда, считалось нормальным и просто не обсуждалось». Может, в этом притягательность философии для Р. М.?

Р. М. была мила, привлекательна, обворожительна.

На фото того времени у неё причёска в виде короны. Чтобы корона держалась, нужно было сохранять прямую осанку, потому вид у Р. М. был вроде как высокомерный. Корону она не сохранила – на втором курсе сделала короткую стрижку. По причинам чисто практическим: волосы надо было мыть, а негде. Фенов тогда не существовало, потому сушить часа два-три. Неудобно. Жалко, конечно, но избавилась от роскошных волос.

Будущий лидер пражской весны Зденек Млынарж учился в то время в МГУ и отмечает: «Она была престижным объектом».

Престижный объект был занят исключительно учёбой. Вот что объединяло студентку Титоренко и студента Горбачёва: они беззаветно отдавались процессу учёбы. Р. М. – характер целеустремлённый, если за что берётся, то долбит и долбит, пока не станет собственным убеждением. Труды Ленина и Сталина штудировала упорно, цитаты из сочинений классиков от зубов отскакивали со звоном. И никаких сомнений в правильности самого передового учения. Науки брала усидчивостью, зубрёжкой, добросовестностью. М. С. учёба давалась легче – благодаря феноменальной памяти.

Р. М. была из недотрог.

Ну, из тех, с которыми можно было говорить об учёбе, о Сталине, о весне, но не давать волю рукам. Впрочем, нравы тогда были строгие. Был, разумеется, и секс, но не такой разухабистый, как в наши дни. Стоит помнить, что нравы тогда в Советском Союзе культивировались весьма и весьма пуританские: девушка, выходя замуж, должны быть невинной. За отношениями между юношей и девушкой, между мужчиной и женщиной следили общественные организации.

Вот свидетельство на сей предмет известного джазмена Алексея Козлова: «Сейчас это с трудом укладывается в сознании, но я точно помню, что во времена раздельных школ, до 1954 года десятиклассницы были на 99 процентов девицами и блюли свою невинность как можно дольше, в институте или на работе. Это отвечало принципам высокой советской морали, с одной стороны, а с другой – бытовавшему всегда в народе требованию к невесте – быть девственной. Потому беспорядочные половые связи были редки. Естественно, что для парней нашего поколения вся юность проходила на фоне постоянного чувства сексуальной озабоченности. Все, что было связано с половыми вопросами, подавлялось на уровне общественной морали. Говорить открыто на сексуальные темы считалось в лучшем случае неприличным, а то и преступным».

Да, преступным! Однокурсницу Р. М. исключили за связь с парнем с физического факультета. И лишили звания члена ВЛКСМ. Такие свирепствовали строгости.

Р. М. встречалась на первом курсе с парнем. Недолго – полгода. И зареклась: никогда не верить мужчинам. А рассталась потому, что ему захотелось этого самого. Она даже вообразить не могла, что такое допускается до свадьбы. Недотрога, одним словом. И зарылась в учебники. Знаниями блистала, что ни экзамен – отлично!

Две из трех ее подружек по общежитию вышли замуж ещё в университетские годы за двух умнейших – философа Мераба Мамардашвили и социолога Юрия Леваду.

В те времена было удивительное поветрие – обучение бальным танцам. Балов не было, а танцам бальным обучали – такое забавное сочетание. Писатель Владимир Солоухин приблизительно в те годы учился в железнодорожном техникуме и вспоминает: «На перемене ко мне подошёл Колька Рябов: „Слушай, – сказал он, – давай запишемся в школу танцев… Два раза в неделю, по вечерам. В программе фокстрот, танго, медленный вальс и румба…“ Стоя у стены на каком-нибудь техникумовском вечере, чего бы я только не отдал, чтобы вдруг как в сказке, снизошло на меня умение танцев, и я смело подошёл бы и пригласил бы, а она положила бы руку на моё плечо!»

М. С. ещё когда ехал в Москву, то твёрдо решил: только учёба. Никаких танцулек и уж тем более романов. Уж, не говоря о том, что оставил в Привольном сердечную привязанность, писал ей письма. Потому стенок на танцах не отирал. И не грезилась ему сказка: подошёл бы, пригласил бы, она положила бы ему руку на плечо… Потому вечерами, кто куда, а он – в библиотеку.

Однажды однокурсники Владимир Либерман и Юрий Топилин всё-таки вытащили его на танцы. Развеяться. Там-то и произошла судьбоносная встреча. Р. М. так вспоминает исторический эпизод, когда они впервые обозначили друг друга: «В тот вечер он сидел в библиотеке, а я пошла на танцы. Там был его друг Володя Либерман. Увидел, как я танцую, и побежал в читалку за Михаилом: „У нас на первом курсе такая девчонка появилась, танцует как!.. Иди посмотри сам“».

С той первой встречи, как М. С. позднее признался, и началась его мучительно-счастливая жизнь.