Николай Андреев – Жизнь Горбачева (страница 6)

Уровень образования в МГУ начала 50-х годов был посредственным. На биологическом факультете проклинали генетику, на физическом – воинствующий идеализм. Филологи не знали значительную часть книг русских и советских писателей, которые будут изданы во времена перестройки. Имена западных авторов кроме некоторых идеологически выдержанных и не слышали На юридическом искусство составления обвинительных речей изучали по выступлениям Вышинского, а понятие «правовое государство» подавалось как проявление буржуазной идеологии – реакционное, антикоммунистическое. На философском плотно изучали труды Маркса, Энгельса, Ленина и, разумеется, Сталина.

Но есть и благоприятные впечатления о том времени. Георгий Шахназаров, в начале 50-х аспирант Института государства и права, утверждает: «При тиране Сталине политическая жизнь была намного интенсивней, чем при милейшем Леониде Ильиче». К сожалению, Георгий Агаршакович не расшифровывает, что он конкретно имеет в виду под интенсивной политической жизнью.

Анатолий Черняев, будущий помощник генсека Горбачёва, свидетельствует иное: «Помнится и другое – безразличие в студенческой среде к политической жизни. Конечно, были активисты, искавшие постов любого значения и находившие себя в общественной работе. Но в массе, в особенности среди тех, кто ко мне тянулся и с кем я хотел общаться, интереса к такой самодемонстрации не было».

Среди активистов был и М. С. Язык у него, как говорится, был подвешен и подвешен виртуозно. Прошла скованность первого периода. Он, по воспоминаниям, однокурсников, мог на любую тему говорить безостановочно. Был у него дар: говорить живо, эмоционально, захватывающе, но при этом – ни о чём. Качество ценное для студента, а уж для политика – необходимое, как смазка для механизма. Много позже Александр Николаевич Яковлев об этом прямо скажет: «…высвечивается любопытнейшая черта горбачёвского характера… эта черта не раз помогала Михаилу Сергеевичу в политической жизни, особенно в международной. Он мог утопить в словах, грамотно их складывая, любой вопрос, если возникала подобная необходимость. И делал это виртуозно. Но после беседы вспомнить было нечего, а это особенно ценится в международных переговорах».

Да, в этом М. С. был виртуоз: скажет тонны слов – а вспомнить нечего. В чём мы убедились, когда он стал Генеральным секретарём.

Мозги у М. С. гибкие, восприимчивые, да плюс прекрасная память – это ему очень помогало в учёбе. Цель он себе поставил – учиться, учиться, учиться. Вполне по-ленински. Но и бурно проявил себя в комсомоле. Был секретарём комитета курса, а потом всего факультета. Общественная активность – суть его характера. С удовольствием вспоминает: «Тогда был боевой, зубастый комсомол. Делал он много, очень много. Комсомольские собрания такие были боевые!» По комсомольской работе сойдётся с Анатолием Лукьяновым, секретарём комитета ВЛКСМ юрфака – он учился на два курса старше.

Сильные впечатления у М. С. от смерти Сталина – в этом он ничем не отличался от большинства советских граждан. Казалось, что небо рухнуло на землю. И единственный вопрос: как дальше жить без Него? Что с нами, сиротами, будет? Слёзы даже у тех, кто прошёл фронт, кто видел смерть в глаза.

Студенты юрфака пошли прощаться с телом – сутки простояли в очереди.

Впечатления М. С.: «В Колонном зале впервые увидел его вблизи мёртвым. Окаменевшее, восковое, лишённое признаков жизни лицо. Глазами ищу на нём следы величия, но что-то из увиденного мешает мне, рождает смешанные чувства». Какие смешанные – М. С. не уточняет. Скорее всего не было смешанных, а вполне обыкновенные. «Что же теперь со всеми нами будет, Мишка? – спрашивал чех Млынарж, – ведь пропадём».

Такие были настроения. Можно ли было тогда вообразить, что Млынарж станет одним из лидеров пражской весны, один из принципов которой – окончательный разрыв с социализмом сталинского толка.

После похорон вождя что-то вроде оттепели – прекращено «дело врачей», арест и расстрел Берии. В «Правде» появилось небывалое выражение – «культ личности», но не уточнялось, чей конкретно культ, хотя догадаться при некотором умственном усилии можно было. Стали меняться лекции – профессора, преподаватели становились смелее. В последние два года учёбы М. С. атмосфера в университете начала меняться. Вначале с опаской, а постепенно всё более свободно высказывались сомнения в правильности трактовки исторических событий, да и некоторых явлений современной политической жизни.

Познакомились они на танцах

Кроме занятий, кроме «Краткого курса», кроме проработок, кроме агитколлективов была просто жизнь. Студенческая жизнь. Для многих – лучшая пора жизни. Р.С. позже скажет в интервью: «Самой безоблачной, самой светлой была юность, когда мы учились в университете. Были полуголодными, и надеть-то было нечего – весь мой гардероб состояли из штапельного платья, пальто я купила только на третьем курсе. Но то было прекрасное время. Первая юношеская любовь. То было время, когда отвечаешь только за себя. Сдали экзамены, купили пирожки – и в кино, в театр».

Тогда казалось, что всё возможно, все пути перед тобой распахнуты. И жизнь, и будущее представлялось если не лучезарным, но обещающим светлое, доброе. Даже если это начало 50-х годов. Время представляется свинцовым.

Сегодня так представляется.

А тогда молодость – атмосфера террора и несвободы не ощущались. Годы-то студенческие, радость открытия мира испытываешь в любой обстановке, веселье и счастье от ощущения полноты начинающейся жизни. Юрий Трифонов о рубеже 40–50-х годов так сказал: «Я был молод, крепок, подымал двухпудовые гири, и мне казалось, что так же молодо, крепко и способно поднимать небывалые тяжести время». Написал он в те годы роман «Студенты», в которых и намёка нет на мрачный закат сталинского периода. М. С. скорее всего воспринимал действительность как персонажи романа «Студенты» – легко и просто. Трифонов позже признавался: «Сейчас из романа „Студенты“, изданиями которого набита целая полка в моем шкафу, я не могу прочесть ни строки. Даже страшновато взять в руки». Через много-много лет Трифонов опять обратится к тому времени, и снова это будет повествование про студентов, и получится у него «Дом на набережной», но в этой повести ужас того времени проявится густо и страшно.

Студенческие компании, веселье, песни. Это было всегда, во все времена, как на Руси существует студенчество.

Бовин вспоминает: «После каждой стипендии мы отправлялись в заведение „Красный мак“ и пили пиво. Иногда допускались исключения, и пиво выступало только как „прицеп“».

В юрфаковские времена М. С. на физическом факультете МГУ учился Евгений Велихов, будущий академик. Он так описывает жизнь студенческую: «Выпивали регулярно: начинали с есенинского подвала (теперь там „Детский мир“), через коктейль-бар в начале улицы Горького и заканчивали в пивной на Пушкинской площади».

Но М. С. в этом – пивная, коктейль-холл – не был замечен. Он к спиртному равнодушен.

Жил М. С. в общежитии на Стромынке, это вблизи Матросского моста через Яузу. Я встречал людей, которые там обитали, и когда они произносили это слово – Стромынка, то глаза подёргивались дымкой воспоминаний, на губах всплывала лёгкая улыбка. И потом восторженные воспоминания о тех прекрасных временах.

Стромынка – это явление. Эпоха в истории университетского студенчества. Я, учась в МГУ, жил в общежитии на Ломоносовском проспекте – и не испытываю вдохновения от воспоминаний о том времени. А обитавшие на Стромынке, вспоминают жизнь в коллективе общежития как лучшие годы. Упоительные рассказы о четырёхэтажном здании казарменного типа с внутренним двором на берегу Яузы…

А жили стеснённо, скудно. Сейчас даже трудно и вообразить условия обитания в общежитии. Первокурсники в комнатах по 20 человек, на втором курсе – в комнате уже не больше 10, на третьем – почти комфортные условия: не больше 5 человек. Люди разные – по возрасту, по жизненному опыту, по взглядам, по уровню культуры. Ужасом для девчонок были крысы, вывести их не удавалось.

Обычный день студента: утром умывались в общем туалете – горячей воды не было, бег к трамваю – билетов никто не брал, три остановки до станции «Сокольники», семь остановок на метро до «Охотного ряда», вынырнули на свет божий – и до факультета минут семь. Р. М. училась в здании, перед которым памятник Ломоносову, М. С. – на улицу Герцена, там юридический факультет.

На Стромынке библиотека с читальными залами, студенческий клуб со всевозможными кружками и спортивными секциями. Это был целый мир. Самое людное место – коридор, длиной почти километр он огибал по периметру всё здание. По нему вечерами прогуливались как по проспекту.

Пропитание сами себе готовили. Столовая – дешёвая, блюда непритязательные. Два ломтя батона и два стакана чаю – уже завтрак. Полтарелки щей, котлета с картошкой и чай – обед. Фасоль в томате с лапшой и чай – ужин. Хлеб, между прочим, бесплатно. Велихов вносит жизненную деталь: «Нравы были патриархальные, и в перерывах между семинарами можно было забежать в столовую, съесть пару котлет и выпить стакан водки». Факт поразительный – про стакан водки между семинарами.

М. С. получал стипендию 220 рублей. Для сравнения: средняя зарплата в стране тогда – 600 рублей. Не хватало. Отец присылал 200 рублей каждый месяц. Главные расходы на еду – не меньше десятки в день. На третьем курсе как отличник и комсомольский активист был удостоен стипендии Калинина – 580 рублей. Сегодня бы это назвали грантом.