Николай Андреев – Так сказала бабушка (страница 12)
Набравшись смелости, Романов высунулся из-за моей спины и спросил: почему Борис Сергеевич считает, что Виктор не мог убить Константина?
– Да потому! – с новой силой заорал Коновалов. – Что убийца стер с бокалов свои отпечатки пальцев! Ясно вам?! А зачем, я вас спрашиваю, Худобину стирать их, если всем известно, что его отпечатки были на бокалах еще до совершения преступления?! Зачем?!
Романов вынужден был признать: незачем. Он опустил голову, поднял глаза и, виновато разведя руками, попросил у Виктора прощения.
То ли признание Романовым своей ошибки благотворно подействовало на психику Коновалова, то ли сил продолжать скандалить не осталось, но только истерика, подобно пронесшемуся над Мыскино утреннему ливню, закончилась так же быстро, как и началась. Выговорившись, или, точнее, выкричавшись, он глубоко вздохнул, вытер испарину со лба и, ни на кого не глядя, плюхнулся на свободное кресло.
Вопрос о том, почему Виктор оговорил себя, в эту минуту его, похоже, не интересовал.
На улице тем временем стал накрапывать дождь. Сначала робко, как бы пробуя свои силы, он застучал по карнизу редкой дробью. Через минуту, словно поняв, что все у него сегодня ладится, получается, добавил старания и обрушил на поселок вместе с потоками воды гром и молнию. Дом вздрогнул, зазвенел фарфоровыми статуэтками и… погрузился во мрак.
– Опять свет отключили, – испуганно прошептала Анечка.
– Я сейчас свечи достану! – громко произнес Виктор.
– А давайте, – из темноты раздался скрипучий голос Рыльского, – перейдем в зал и затопим камин. Я за дровами схожу.
Несмотря на то что идея Максима Валерьяновича всем понравилась, самовольно выйти из кабинета никто, в том числе и сам Рыльский, не решился – все ждали команды Коновалова.
Осветив стены комнаты, в окне сверкнула молния. Стоявшая у окна бабушка перекрестилась и, как только отгремел раскат грома, сказала, что в доме сильно похолодало.
– Ладно. – С того места, где сидел Коновалов, донесся звук отодвигаемого кресла. – Пошли в зал.
В зале было прохладнее, чем в кабинете. Пока Максим Валерьянович ходил за дровами, а Виктор расставлял свечи на каминной полке, Анечка подсела к бабушке на диван и, прижавшись к ней, снова заскулила.
– Ну что ты, что ты, – бабушка погладила ее по голове. – Перестань, все образуется. Вот сейчас придет Максим, принесет дрова, мы зажжем их, и тебе сразу станет легче.
– Не хочу, чтобы он приходил!
– Почему?
– Потому что он – убийца!
Анечка оттолкнула от себя бабушку. Крикнула: «Максим Валерьянович – убийца! убийца! убийца!» – зарыдала и упала вниз лицом на диванные подушки.
Несмотря на то что подобные слова сегодня звучали не раз, Коновалов все же со всей серьезностью отнесся к ним.
– Откуда тебе известно? – спросил он.
– Я видела!
– Что ты видела?
– Видела, как он… как он… – Анечка захлебнулась слезами.
– Не торопись! – посоветовал Виктор. – Расскажи с самого начала, что ты видела.
Анечка приподнялась над диваном. Вытерла слезы и торопливо произнесла:
– Когда я спустилась со второго этажа, в зале никого, кроме тети Кати, не было. Я решила, что все ушли в кабинет. Зашла туда, а там…
– Что там?
– А там был дядя Максим! Он стоял, наклонившись над горлом Константина, и что-то с ним делал: то ли разглядывал его, то ли еще что-то, я сразу не поняла. А когда он выпрямился и повернул ко мне лицо, я увидела, что у Константина на горле рана, а дядя Максим… дядя Максим… Облизывается!
– Что?! – кажется, одновременно ахнули все, кто находился в зале.
– Он повернул ко мне лицо, посмотрел… так, что у меня отнялись ноги. Еще раз облизнулся и приказал молчать. А не то, говорит, будет плохо!.. И вышел.
– И поэтому ты взяла убийство на себя? – догадался Коновалов.
– Я боюсь его! Мне страшно!
В эту секунду, осветив зал, за окном сверкнула молния. Анечка испуганно вскрикнула. В дверях, с поленьями в охапку, настороженно глядя на нас, стоял Максим Валерьянович.
И тут…
Одновременно с раскатом грома Коновалов бросился на него. Выбил дрова из рук и грозясь разорвать, как Тузик грелку, заломил руку. В ответ Рыльский ударил его лбом по переносице и коленом в пах. Не давая опомниться, обхватил двумя руками за туловище, приподнял и, несмотря на то что был на полголовы ниже и килограммов на двадцать легче, бросил оперативника на рассыпанные по ковру дрова. Обвел нас внимательным взглядом и, наклонив голову, выбежал из зала.
Я пустился за ним вдогонку. Однако у порога остановился, решив, что разумнее в этой ситуации остаться в зале, поддержать своим присутствием бабушку. И, как оказалось, правильно сделал. Бабушка, едва я приблизился к ней, обняла меня за голову, прижала к себе и попросила хотя бы в эту ночь не отходить от нее ни на шаг.
Коновалову понадобилось немало усилий и времени для того, чтобы прийти в себя. Держась одной рукой за спину, другой опираясь на плечо Романова, он поднялся с пола и сел на диван. Неотрывно глядя на то, как в камине догорают дрова, посидел несколько секунд в раздумье и попросил разрешения позвонить в милицию.
Пока Коновалов звонил, все молчали. Но стоило ему отключить телефон, разом заговорили. Кто-то вспоминал прошлое Рыльского, кто-то предсказывал его будущее, а я сидел, уткнувшись лицом в ладони, и, прокручивая в памяти события последних часов, думал о настоящем. И пришел к выводу: ничего удивительного в том, что Максим Валерьянович стал вурдалаком, нет. У меня самого после общения с Худобиными не раз и не два возникало ответное желание попить их кровушки.
Прошло, наверное, около часа после звонка Коновалова, как у ворот, осветив фарами улицу и часть дома с окном, остановился автобус, из которого выскочили люди с автоматами. Коновалов вышел, поздоровался за руку со старшим и принялся о чем-то говорить с ним. Затем взял фонарик и, освещая себе путь, вернулся в зал.
Спросил, во что был обут Рыльский.
Бабушка сказала: в тапочки.
– Я спрашиваю, – повысил голос Коновалов, – в какой обуви он приехал сюда?
Все молчали.
– Хорошо, поставлю вопрос по-другому. Чьи черные туфли стоят в прихожей?
Виктор ответил: если туфли дорогие и с пряжкой, его.
– Чьи кроссовки?
Я сказал: если кроссовки дешевые и без пряжки, мои.
– Старые сандалии?
Романов молча поднял руку.
– Мужские серые ботинки?
Все молчали.
– Мужские серые ботинки? – еще раз громко повторил вопрос Коновалов.
Все снова молчали.
– Ясно. – Коновалов развернулся и быстрым шагом вышел из зала.
Я проводил его до порога. Закрыл дверь и первым высказал предположение о том, что Рыльский с испуга убежал из дома в одних тапочках. Виктор, само собой разумеется, тут же возразил мне. Пренебрежительно махнул рукой в мою сторону и сказал: важно не то, в чем именно убежал Рыльский – в тапочках или без, – а зачем.
– Зачем, спрашивается, бежать, если бежать некуда?
Романов попросил объяснить, что значит «некуда».
– Это значит, что с одной стороны Мыскино окружает река, с другой – лес, – ответил Виктор. – Между тем до нормального шоссе километров восемь, и то если идти не по нашей дороге, где в это время машины не ходят, а напрямую, через бор.
«Это значит, – тут же сделал я утешительный для себя вывод, – что никакого следственного эксперимента завтра не будет».
Что и говорить: повезло.
Коновалов вернулся в дом, когда за окном стихли голоса людей и прекратился лай собаки-ищейки. Сел на корточки перед камином, поворошил кочергой дрова в топке и, сладко сощурив глаза, сообщил о том, что ищейка, кажется, взяла след Рыльского.
– Вот и хорошо! – с облегчением вздохнула бабушка. – А то как бы он еще чего не натворил.
– Да, – не отводя глаз от костра, согласился Коновалов. – Хорошо…
Судя по тому, каким тоном это было произнесено – задумчивым и абсолютно безрадостным, – стало понятно: на самом деле все не так хорошо, как есть на самом деле.
И не ошибся. Словно в подтверждение моих мыслей, Коновалов добавил, что, к его великому сожалению, статьи для вурдалаков в Уголовном кодексе, увы, нет.