Николай Андреев – Так сказала бабушка (страница 14)
Работник Худобиных Михаил, накануне погулявший у подруги и оттого пребывавший в хорошем настроении, испортить которое не смогло даже известие об убийстве Константина, рассмеялся:
– Скажете тоже: смерть!
– Ну, может, не смерть, но что-то вроде этого.
Воткнув в землю готовый кол, Михаил рассмеялся громче.
– Не веришь? – Увидев меня, Романов приветливо помахал рукой. – Ладно! Тогда ответь мне, пожалуйста, на один вопрос. Для каких таких целей осину, как тебе, должно быть, хорошо известно, не самое полезное в хозяйстве дерево, сажают возле жилья? А? Сказать нечего?
– Почему нечего? Есть чего! – Михаил достал из ящика с инструментами початую бутылку портвейна с насаженным на горлышко стаканом и сказал: – Давайте еще по одной!
Романов бросил на меня быстрый взгляд, словно хотел по выражению лица определить мое отношение к поступившему предложению. Немного подумал и, решив не стесняться, согласно махнул рукой:
– Давай!
Михаил налил в стакан вина на три пальца и протянул мне.
Поблагодарив за угощение, я отказался. Сказал, что еще не обзавелся привычкой пить по утрам.
– И это правильно! – одобрил Михаил. – Молодец! Я в твоем возрасте тоже не пил до открытия магазина. Тоже типа следил за собой.
– А сейчас, выходит, уже типа не следишь?
– А сейчас мне следить, Игорек, за собой некогда! Сейчас мне за газоном твоего дядюшки следить надо.
Он передал стакан Романову. Вытер ладонь о штанину и полез в карман за карамелькой.
Романов выпил. Закусил конфеткой и, заметно повеселев, с довольным видом обозрел газон.
– Да, – сказал он, покачивая головой. – Поле деятельности, погляжу, у тебя большое!
Михаил уточнил: тридцать соток. И добавил, налив себе вина:
– И вот ведь что обидно… Все думают, раз это трава, значит, и расти она должна чуть ли не сама по себе. А я вроде здесь как бы ни при чем. И хоть бы кто подумал, что хлопот с ней поболе, чем с некоторыми культурами. Честное слово! Ее только косить полагается раз в неделю, чтоб сорняки заглушить!
– Так часто? – удивился Романов.
– А то! Правда, в нашем климате будешь столько косить – через месяц от нее одни корешки останутся, но вот раз в две, в три недели заводить газонокосилку – будь любезен! А куда деваться? Надо. Работа такая.
Михаил тяжело вздохнул. Посмотрел на стакан с таким видом, словно забыл, зачем взял его в руки, и выпил.
А я сразу вспомнил бабушку. Та, помнится, до конца дяди-Толиных дней пилила его за то, что он на своем участке вместо того, чтоб, как всякий нормальный дачник, сажать овощи, разводил траву, чем, по ее мнению, выставлял себя на всеобщее посмешище. Дядя Толя в ответ смеялся и на все обвинения в лени говорил, что не выращивает овощи исключительно из экономии.
«Посчитай сама, – предлагал ей. – Сколько нужно денег на семена, рассаду, удобрения, бензин, чтобы возить все это в сад? Так и разориться недолго!»
Чтобы доказать: разорение хорошему овощеводу не грозит, – бабушка брала ручку, листок и считала. У нее выходило – сажать выгодно. Но стоило дяде Толе взяться за расчеты, как оказывалось, что покупать овощи в соседней деревне гораздо дешевле, чем выращивать самим. Бабушка спорила, психовала, но убедить Худобина в своей правоте ни разу не смогла.
В эту минуту в доме хлопнула дверь. Только Михаил спрятал бутылку портвейна в ящик с инструментами, как на крыльце показался Виктор. Спустился вниз, осмотрел отесанный кол и, скорчив противную гримасу, сделал замечание по поводу недостаточно острого, по его мнению, наконечника.
– Таким орудием не то что сердце вампира, его дерьмо, захочешь, не проткнешь!
Потребовав переделать, он швырнул кол под ноги Михаила. И добавил, что если мы, три лодыря, не способны справиться с одним простым заданием, нечего было и браться за него. После чего обозвал нас одним нехорошим, но емким словом, вместившим в себя не только отношение к тем, кому оно адресовано, но и душевное состояние того, кто его адресовал, развернулся и, прыгая со ступеньки на ступеньку, быстро поднялся на крыльцо.
Подождав, когда фигура Худобина скроется из вида, Михаил тяжело вздохнул. Достал из ящика бутылку портвейна, протянул Романову стакан и высказал мнение о том, что люди с таким характером, как у танцора, могут жить исключительно на воле, поскольку в других местах, не столь отдаленных, они не протянут и пяти минут.
Я рассмеялся. Сказал, что, по мнению Василия Сергеевича, одно из других не столь отдаленных мест в скором времени может стать для Виктора достаточно близким.
– Это правда? – спросил Михаил.
Романов поморщился. Пожав плечами, сказал, что, с одной стороны, он, конечно, ошибался, бездоказательно обвиняя Виктора в убийстве брата, а с другой – нет, поскольку никто другой убить Константина не мог.
– А разве Константина убил не Рыльский?
– Нет, что ты! Только не он.
Романов задумчиво повертел в ладони стакан с портвейном. Медленно выпил и, на секунду задержав дыхание, сказал, что в тюрьме, наверное, тяжело всем, а не только таким, как Виктор, которого Михаил почему-то обозвал танцором.
– Кстати, почему танцор?
Налив себе портвейна ровно на три пальца, Михаил ответил: танцор – он потому танцор, что танцевал танцы.
– А что касаемо тюрьмы, то тут вы, Василий, правы – там плохо всем. Но Виктору, говорю вам, будет много хуже.
В эту секунду на крыльце показалась бабушка. Увидев стакан в руке Михаила, она укоризненно покачала головой. Велела быстро заканчивать работу и мыть руки – завтрак на столе.
Подытоживая разговор о «других местах», я посоветовал Михаилу не строить иллюзий по поводу того, что Виктору когда-либо в обозримом будущем будет тяжело за решеткой. И объяснил почему:
– Худобины и иже с ними интересуют нашу милицию ровно столько, сколько лису в голодную пору спелый виноград. Помните, у Крылова? «И видит глаз, да зуб неймёт»!
– Что значит «неймёт»? – нахмурился Михаил. – Ты что, хочешь сказать: тюряга только для таких, как я? А для танцора что?
– А для танцора – скользкая танцплощадка во второсортном ресторане.
Кажется, шутка вышла не совсем удачной. Михаил нахмурился еще больше, отчего его глаза утонули в дебрях густых бровей, а над носом появилась густая сеточка морщин.
Ну и ладно. Я окинул взглядом аккуратно скошенный газон, на краю которого с невыпитым стаканом стоял расстроенный Михаил, и молча, вслед за Романовым, вошел в дом.
Завтрак, как и вчерашний обед, проходил в полном молчании: никто ничего не спрашивал, никто ни с кем не разговаривал, никто ни к кому не приставал.
Первой не выдержала Анечка. Обратив внимание на то, что Коновалов положил себе вторую порцию черной икры, она, предварительно извинившись, посоветовала быть осторожным:
– Вчера Витя съел натощак две ложечки, и вот вам результат…
– Какой результат? – не понял Борис Сергеевич.
– Отравился! Я сказала Екатерине Николаевне, чтобы она выбросила ее, но Екатерина Николаевна меня не послушала.
Коновалов нагнулся к блюдцу. Понюхал над ним воздух и, удивленно пожав плечами, сказал, что, может, для кого-то икра и несвежая, а вот для него – мента непривередливого – так в самый раз. С этими словами он зачерпнул полную ложку и демонстративно отправил ее содержимое в рот.
После этого все опять замолчали. Стало так тихо, что можно было услышать, как в углу под диваном скребла мышь. Она то старательно царапала по дереву, то, испугавшись издаваемого шума, замирала на несколько секунд – не выдала ли себя – и осторожно принималась за работу дальше.
Вторым не выдержал Виктор. Резко отодвинув стул, он вышел из-за стола. Подошел к бару, достал бутылку «Мартеля» и, на ходу свертывая пробку, вернулся на место. Решив не тратить время на хождение за бокалом, наполнил коньяком стоявшую рядом чайную чашку, поднял ее… И только тогда вспомнил о гостях.
Поставив чашку на стол, он вопросительно посмотрел на Коновалова.
Коновалов сказал: нет.
Виктор пожал плечами: нет так нет – и, словно не замечая того, что рядом с Коноваловым сижу я, перевел взгляд на Романова.
Спросил, не налить ли ему.
Романов скромно потупил взгляд.
– Значит, налить!
Виктор наполнил его чашку, после чего встал и, расправив плечи, предложил помянуть Константина.
К тому, что меня постоянно унижали в доме Худобиных, я привык. Меня, бывало, не замечали, пренебрегали моим мнением, игнорировали мои желания, но такого, чтобы обнести куском хлеба или рюмкой коньяка, еще не было… А я в первую минуту даже не понял, что произошло. Не отрывая глаз, смотрел на то, как Романов, растягивая удовольствие, мелкими глотками опорожнял чашку, как Виктор, обливая подбородок, давился, но продолжал пить, и удивлялся своему спокойствию. Тому, что сижу, как сидел, жую, как жевал, молчу, как молчал всю жизнь, вместо того чтобы вскочить со стула, сдернуть скатерть со стола и высказать все, что скопилось на душе… Ах, если бы кто только знал, как мне хотелось, чтобы в эту минуту Романов взял в руки бутылку, поднял ее над столом и обратился ко мне с предложением выпить с ними! И я бы ответил ему: «С удовольствием!» И поблагодарил бы его! И взял бы чашку – понюхал, достаточно ли у «Мартеля» вонючий запах, пожелал бы всем присутствующим приятного аппетита, а потом спокойно, не торопясь, выплеснул коньяк в ненавистную рожу хозяина!
– Не человек – глыба! – сказал я в ответ на предложение помянуть Константина. – Стопроцентный Худобин! Без изъяна!