Николай Андреев – Так сказала бабушка (страница 16)

– Вы когда-нибудь слышали про болезнь под названием порфирия?

– Постойте, постойте! – замахал руками Коновалов. – Если я вас правильно понял, то, по-вашему, Рыльский не мог убить Константина по причине того, что является трезвенником, тогда как убийца, насколько нам известно, перед тем как совершить преступление, пил с убитым?

– Верно.

– Хорошо! – согласился Коновалов. – В смысле, хорошо, если Рыльский действительно закоренелый трезвенник! А если нет? Если он все-таки выпивает? Пусть даже чуть-чуть, в исключительных случаях: на поминках, свадьбах, днях рождения начальства? Что тогда?

Бабушка сказала, что на ее памяти за последние пять-шесть лет таких случаев не было. А я, в свою очередь, напомнил присутствующим о том, как вчера за обедом Максим Валерьянович в категоричной форме отказался от коньяка, предложенного Константином.

– Это что же тогда получается? – спросила Анечка. – Если дядя Максим не убийца, то убийц среди нас, выходит, нет?

Я мысленно поаплодировал ей. Хороший вопрос. А если принять во внимание тот факт, что все мы не далее как вчера дружно признались в убийстве Константина, просто-таки замечательный!

Не успела Анечка закрыть свой прелестный ротик и в ожидании ответа посмотреть на мужа, как Коновалов вскочил на ноги. Делая огромное количество ненужных движений, оббежал стол и, размеренно махая указательным пальцем перед лицом Виктора, проорал, что он не верит ни нам, ни нашим словам, ни нашим алиби.

– Сегодня ровно в пятнадцать ноль-ноль вы все! до единого! по моей команде! займете те места! которые занимали вчера! и станете делать то! что делали ровно сутки назад! Ясно вам?!

Анечка испугалась. Сидя на стуле, она непроизвольно выпрямила спину и сказала: ясно.

– А вам? – Коновалов обратился к Виктору.

– Тоже.

– И вот еще что! – Сжав пальцы в кулак, Коновалов затряс им в воздухе. – Если кто-то вдруг во время эксперимента окажется там, где, по словам свидетелей, оказаться не мог, или чьи-то действия не состыкуются со временем, когда эти действия должны были произойти, – не взыщите! Нагружу по полной программе, кто бы он ни был!

Тут Коновалов внезапно умолк. Удивленно захлопал ресницами и, ничего не говоря, быстрым шагом вышел в коридор.

– Что с ним? – спросила бабушка.

Романов, а потом и Виктор, посмотрев вслед удаляющемуся милиционеру, удивленно пожали плечами.

Всё прояснилось через пятнадцать минут. С зеленым от злости лицом Коновалов вернулся в зал. Сел за стол, взял блюдце с черной икрой, понюхал и сказал, что протухшими продуктами у них в КПЗ не кормят даже ушедших в несознанку преступников.

– Так вот в чем дело! – догадалась Анечка. – А ведь я вас, Борис Сергеевич, предупреждала: не ешьте много икры! Витя съел вчера натощак две ложечки, и вот вам…

Коновалов досадливо махнул рукой: дескать, какой смысл говорить о том, что уже сделано. Вытер пот со лба и попросил открыть окно – жарко.

Я открыл. Не прошло и минуты, как комната наполнилась запахами дождя, скошенной травы, дыма топящейся на соседней улице бани и какими-то тонкими, еле уловимыми ароматами, придающими запахам дождя, дыма и травы особый, ни с чем не сравнимый вкус.

Проветрив комнату, я неплотно прикрыл створку. Развернулся и как бы между прочим заметил, что проводить следственный эксперимент в условиях, когда один из его непосредственных участников событий отсутствует, по меньшей мере бессмысленно.

– А чего это ты вдруг так разволновался? – прищурив глаз, спросил Виктор. – Что, сердечко ёкнуло?

Приложив руку к груди, я ответил, что с сердечком, как и с желудочком, у меня полный порядок. А волнуюсь я не за себя, а за него – моего хоть и двоюродного, но все ж таки дядю. Вдруг окажется, что туалет, в котором он пропоносил убийство Константина, все это время был кем-то занят…

– Что тогда подумает милиция? А?

Не давая разгореться новой ссоре, бабушка решила прибегнуть к испытанному средству – обратилась с интересующим всех вопросом к Романову.

Повернувшись к нему, она громко спросила, что это за болезнь, которой страдает Рыльский.

– Порфирия-то? – Романов задумчиво посмотрел на бутылку «Мартеля». – Да так… Есть такая зараза, говорят, генетическая.

Отодвинув пустую чашку, он широким движением пьяного человека, решившего продемонстрировать, что по-прежнему находится в отличной форме, закинул ногу на ногу и сказал, что название болезни, если ему не изменяет память, произошло от фермента порфирин, чей избыток в крови, собственно, и приводит к этому заболеванию.

– Для этой заразы характерны следующие симптомы, – принялся загибать он пальцы. – Во-первых: быстрое старение организма, деформация кожи под воздействием солнечных лучей, так называемый синдром «лимонной корки», и ухудшение зрения. Во-вторых: поражение центральной нервной системы, возникновение галлюцинаций, бреда. И в-третьих…

А вот что оказалось в-третьих, мы так и не узнали. Загнув после мизинца с безымянным пальцем средний, Романов икнул и сказал, что все остальное, в общем-то, не суть важно. За исключением того, что у больных порфирией белки глаз становятся розовыми, кожа – белой, ногти – кривыми, характер – паршивым.

«Всё как у Худобиных!» – сразу подумалось мне.

Решив на всякий случай проверить, не болеет ли Виктор порфирией, я устроил ему визуальный медосмотр. Внимательно осмотрел с головы до ног, прикинул на глаз состояние кожи, цвет белка, кривизну ногтей и с большим сожалением вынужден был признать, что, кроме паршивого характера и поражения нервной системы, других симптомов, указывающих на то, что он генетически больной и ему пора лечиться, нет.

Виктор поймал мой взгляд. Спросил: чего это я на него пялюсь.

– Да вот гляжу на тебя и думаю, чем ты, дяденька, займешься во время следственного эксперимента? Понос у тебя прошел, причем как-то подозрительно быстро, да и коньяк в кабинете пить не с кем?

Не успел Виктор, что по-латыни означает «победитель», встать из-за стола, дабы продемонстрировать мне на деле (или на теле, уж не знаю, как правильно), чем он, победитель двоюродных племянников, собирается заняться в самое ближайшее время, как бабушка, отвлекая его внимание, высказалась по поводу задуманного Коноваловым эксперимента. По ее мнению, которое она выразила в весьма резкой форме, ставить опыты на людях, каждый из которых пользуется заслуженным уважением в обществе, затея изначально порочная. А ставить их без Рыльского – глупая и порочная вдвойне.

– Нас это унижает! – положив руку на плечо Виктора, воскликнула она. – А вам, Борис Сергеевич, это, уверяю, ничего не даст!

– И что вы предлагаете? – усмехнулся Коновалов. – Пойти в лес, хором позвать Рыльского?

– Ничего я не предлагаю! – ответила бабушка. – Вы – милиция, вы и должны предлагать!

Последнее замечание, не знаю почему, всерьез задело Коновалова. Он что есть силы хлопнул ладонью по столу и заявил, что, кроме соседа, у которого год назад занял сотню и до сих пор не отдал, никому ничего не должен.

– А эксперимент, несмотря ни на что, будет проведен! Ясно вам? С Рыльским или нет – мне по барабану! И прошу всех на этом успокоиться! Всё! Диспут окончен!

Однако не тут-то было. Ни на этом, ни на чем другом бабушка успокаиваться не пожелала. С упрямством уверенного в своей правоте человека она принялась методично объяснять Коновалову и всем нам, что без Рыльского, без его перемещений по дому результат эксперимента непременно исказится, а последствия окажутся не только непредсказуемыми, но и, что самое страшное, ошибочными.

– И что прикажете делать? – снова спросил Коновалов. – Поднять на ноги егерей, чтобы те еще раз прочесали лес, а вас, извинившись за причиненное беспокойство, развезти по домам?

– Я не знаю, – ответила бабушка.

– А кто знает? Пушкин?

– Может, Пушкин! Может, Маяковский! Может, Романов скажет, он тоже, говорят, поэт. Мне все равно, – уперлась бабушка. – Но эксперимент, говорю я вам, без Максима проводить нельзя!

Услышав свою фамилию, Романов оторвал взгляд от бутылки «Мартеля». С видом мученика, вынужденного сидеть в компании людей, рассказывающих историю, конец которой ему давно известен, извинился за то, что вмешивается в чужой разговор. Подождал, когда бабушка успокоится, и сказал, что, если надо, может указать место, где прячется Максим Валерьянович.

– Да неужели? – Коновалов ехидно улыбнулся. – Ну и где же, позвольте узнать? В логове волка-оборотня, я так полагаю?

– Нет. В доме.

– В каком доме?

– В этом.

Как кожа, облитая кипятком, сползает с тела, обнажая красное мясо, так улыбка медленно сползла с лица Коновалова. Уголки смеющихся губ, от которых в разные стороны разбегались мелкие морщинки, были еще приподняты вверх, а глаза уже выражали озабоченность и тревогу.

Он осторожно, двумя пальцами, потрогал побагровевшие щеки, словно боялся нечаянным движением причинить им боль, и, стараясь говорить как можно спокойнее, спросил Романова, откуда ему это известно.

– Ну как же? – Романов, как мне показалось, искренне удивился вопросу. – Да вы сами подумайте. Во-первых: Максим Валерьянович не надел ботинки, что, согласитесь, довольно странно для человека, который на ночь глядя решил побегать под дождем. А во-вторых, как сказал Виктор Анатольевич, бежать-то ему, собственно говоря, некуда: с одной стороны Мыскино, если я все правильно понял, – лес, с другой – река.