Николай Андреев – Так сказала бабушка (страница 17)
Не знаю, что больше напугало моих родственников – сознание того, что Рыльский всю прошедшую ночь провел с ними под одной крышей, или то, что он продолжал находиться под ней до сих пор, но слова Романова, который, как показала практика, не ошибался в своих предположениях, вызвали легкий переполох в их рядах. Бабушка пересела на другой конец стола – подальше от двери, Анечка придвинулась к Виктору, а сам Виктор, едва услышав о том, где находится Рыльский, призвал собравшихся взяться как один за осиновые колья. Подождал, когда Коновалов – единственный откликнувшийся на его призыв – достанет из-под пиджака пистолет, и с решительным видом направился к выходу.
– Ищите в чуланах, где темно! – не вставая с места, крикнул вдогонку Романов. – Я думаю, он там!
И он действительно оказался там. Не прошло десяти минут с момента начала поисков, как Рыльский был обнаружен, схвачен и выставлен на всеобщее обозрение.
Увидев его, я обомлел. Обычно насупленный и слегка надменный, Максим Валерьянович выглядел как ребенок, пойманный на воровстве. Его прищуренный подслеповатый взгляд, не зная, за что зацепиться, бестолково рыскал по полу, губы дрожали, руки, выражая общую неуверенность, то лезли в карманы пиджака и гремели мелочью, то складывались на животе и цеплялись друг за друга пальцами.
– Вы не имеете права! – первое, что произнес он, увидев нас.
– Еще как имеем! – замахнулся осиновым колом Виктор. – Кровосос несчастный!
– Я не кровосос!
– А кто вы? – спросил Коновалов. – Убийца? Ведь это вы убили Константина Худобина? Правильно? Разругались с ним, а потом в состоянии аффекта прикончили ножом… Признавайтесь, суд учтет.
– Неправда! Я его даже пальцем не трогал!
– Зубом, – поправил Виктор.
Взгляд Максима Валерьяновича перестал рыскать по полу.
– У нас теперь принято говорить: «Зубом не трогал», – пояснил Коновалов. – Так где вы, говорите, его не трогали? В кабинете?
– А уж в кабинете тем более!
– Это ложь! – подскочила к Рыльскому Анечка. – Я все видела!
– Что ты видела? – перебил ее Максим Валерьянович. – Что?
– Видела, как вы… как вы… – Она захлебнулась слезами. – Как вы наклонились над Константином и что-то там делали!
Грустно улыбнувшись, Рыльский покачал головой. Протянул ладонь, желая погладить Анечку по голове, но, видимо, испугался того, что его жест будет неправильно истолкован, и отдернул руку. Поправил воротник пиджака и сказал, что когда вошел в кабинет, Константин был уже мертв. Причем смерть, добавил он, по всей видимости, произошла незадолго до его прихода.
– Почему вы так решили? – спросил Коновалов.
– Кровь еще продолжала течь. – Максим Валерьянович глубоко задумался. Еще раз покачал головой и медленно произнес: – Вы бы только видели… Густая, как клюквенный сироп, она сочилась на рубашку… Сочилась и сочилась… потом вдруг перестала, да так неожиданно, что я даже не заметил, в какой момент это произошло. И вот что интересно! Как только она перестала сочиться, ее цвет стал меняться. Догадались почему? Она высыхала! Завораживающее, скажу вам, зрелище… А потом я почувствовал запах! Сначала он казался противным, даже отвратительным, но… Чем ниже я склонялся к ране и глубже вдыхал его, тем он становился менее неприятным. Он был, как бы вам точнее описать, немного терпким, чуть-чуть сладковатым, приторным, от него так кружилась голова и колотилось сердце, что…
– Хватит! – Анечка затопала ногами. – Я прошу вас: хватит! Хватит! Я больше не могу этого слышать! – Она закрыла уши ладонями и повалилась на спинку кресла.
Рыльский опомнился. Опустил руку, которую поднял, когда с восторгом говорил о вкусе крови Константина, жалко улыбнулся и глазами ребенка, пойманного на воровстве, растерянно посмотрел по сторонам.
– Зачем вы вошли в кабинет? – спросил Коновалов. – С какой целью?
Максим Валерьянович оббежал глазами комнату и, остановив взгляд на одном из кресел, в котором сидел вчера, неуверенно пожал плечами.
– Я не знаю… Я смотрел телевизор. А потом началась реклама. Знаете, такая громкая, раздражающая. Я встал и решил размять ноги.
– Кто еще в это время находился в зале?
– Кажется, Екатерина Николаевна.
– И все? Больше никого?
– Нет. Она одна.
– И что было потом, после того как вы нанюхались крови?
Посмотрев на Анечку, Рыльский сказал, что потом ничего такого, что могло бы заинтересовать милицию, не было. Просто в кабинет вошла одна глупая девочка, и эта девочка, судя по тому, какими глазами смотрела на него, вообразила себе невесть какие страсти.
– Я попросил ее никому ничего не рассказывать. Сами знаете: скажешь людям одно, а они обязательно все переиначат.
– Вы пили с Константином коньяк?
Максим Валерьянович не задумываясь ответил: нет.
– А его кровь? – спросил Романов. – Только честно!
– Честно?
Все думали, что Максим Валерьянович начнет отпираться. А он глубоко вздохнул, потом поморщился, так, словно у него внезапно разболелась голова, и признался, что не знает, – может, и попробовал капельку.
– Ну зачем вы мучаете меня? – Он с укором посмотрел на Романова. – Я не помню, все так перемешалось… Поймите, я больной человек, мне нехорошо. Видите, какое сегодня солнечное утро?
Прищурившись, Максим Валерьянович бросил жалобный взгляд в сторону окна. Прикрыл ладонью глаза и отвернулся.
Не знаю, может, мнение Романова, выступившего в защиту Рыльского, оказало влияние на решение Коновалова, может, была какая-то другая, более веская причина, но допрос Максима Валерьяновича на этом, по существу, закончился. Коновалов мягко пожурил его за то, что тот оказал сопротивление находящемуся при исполнении служебных обязанностей сотруднику милиции, но тут же успокоил, пообещав, при условии сохранения взаимного уважения, забыть об этом досадном инциденте.
– Ну что, договорились? – спросил он, пристально всматриваясь Рыльскому в глаза. – Я имею в виду: уважать друг друга.
Уж что-что, а уважать себя Рыльский не возражал. Хотя, думаю, прекрасно обошелся бы и без этого.
Равнодушно пожав плечами, он сказал: да, договорились.
А вот я бы на его месте сказал: нет. Потому что после слова «да» никто и никогда не узнает о том, как один храбрый Тузик пытался разорвать грелку в неравном бою. А теперь…
– А теперь, – прошептал я на ухо бабушке, – придется молчать. Не каждый день Тузики предлагают мир грелкам.
Бабушка подумала и сказала:
– Не каждый.
На НТВ начались трехчасовые новости. Вместе с бабушкой, Максимом Валерьяновичем, Анечкой и капитаном милиции Борисом Сергеевичем Коноваловым я сидел перед телевизором, смотрел, как на экране одна беда сменяет другую, как за сюжетом об авиационной катастрофе следует сюжет о катастрофе железнодорожной, и думал о начавшемся следственном эксперименте. И пришел к выводу: ничего хорошего этот эксперимент мне не сулит. Что делать дальше, я по-прежнему не знал, где провести ближайшие два часа – не придумал, и как разойтись с бабушкой в спальне – не решил.
Услышав пьяный хохот, доносящийся из кабинета дяди Толи, я оторвался от телевизора, по которому показывали пожар в Москве, и попросил объяснить: как можно проводить следственный эксперимент, когда треть испытуемых – Виктор Худобин и Романов – не в состоянии участвовать в нем.
Коновалов тут же поправил меня: не треть испытуемых, а всего лишь один из них.
– Романов как спал вчера на столе в кабинете, так, судя по всему, будет спать и сегодня, что для чистоты эксперимента даже хорошо, – пояснил он свою мысль. – А что касается Худобина, то и тут особой проблемы нет: все его действия известны вплоть до минуты. С пятнадцати ноль-ноль до шестнадцати сорока он находился в зале, а с шестнадцати сорока до того момента, когда закричала Анна, – в туалете.
Анечка встала. Поправила майку и сказала, что ей пора идти наверх.
– Иди, раз пора, – разрешил Коновалов. И тут же посмотрел на часы.
Обогнув кресло, Анечка прошла мимо, даже не взглянув в мою сторону. Напротив коридора, ведущего в кабинет дяди Толи, остановилась, прислушиваясь к тому, что ее пьяный муж кричит Романову, и направилась дальше.
«Ну вот, – подумал я. – Пройдет минута-другая – и, как поется в той песне, настанет мой черед».
– Ну а ты чего сидишь? – через минуту-другую спросил Коновалов. – Заснул?
Решив не спорить, я поднялся по лестнице. Прошел в нашу с бабушкой комнату и лег на свою кровать.
«Ну и что дальше? – спросил себя. – Часа через полтора в сопровождении толпы зевак, желающих присутствовать при моем разоблачении, сюда придет бабушка. И первый вопрос, который мне зададут, будет о том, почему она не видела меня здесь вчера. И что я отвечу? Что в это время ходил убивать Виктора? А Коновалов спросит, почему в таком случае я в спальне, а не там, в кабинете? Что мне сказать? Что в зале полно народа и я не могу незамеченным пройти сквозь них? Чушь какая-то!»
Ничего не придумав, вышел в коридор. Подошел к краю лестницы, оперся локтями на перила и стал наблюдать за тем, как проходил следственный эксперимент.
А проходил он, надо сказать, довольно скучно. Бабушка, словно ее интересовало количество жертв на шахте Донбасса, неотрывно смотрела на экран телевизора, Рыльский, по своему обыкновению, дремал, Коновалов громко зевал и изредка бросал взгляд на часы.
– Сколько времени? – спросила бабушка.
Коновалов ответил: три двадцать пять.