Николай Андреев – Так сказала бабушка (страница 11)

Коновалов, а вслед за ней и сама бабушка ахнули: когда?

А я сразу понял когда. Тогда, когда поведала о том, что поправляла мою постель. Я мысленно постучал себя кулаком по лбу и посетовал на то, что утром, занеся в нашу с ней комнату вещи, решил секундочку поваляться на кровати.

– Екатерина Николаевна сказала, что была в спальне и поправляла постель Игоря, – добивал меня Рыльский, – в то время, когда он, по его собственным словам, в это время лежал на ней!

А бабушка опять ничего не поняла. Вскочила на ноги и закричала, что это она убила Константина, она и никто другой.

– Игорь спал! Клянусь вам: он спал! Вы посмотрите, у него даже водолазка надета задом наперед!

Я посмотрел на рукав: водолазка действительно была надета наизнанку.

– Ну конечно! – Коновалов улыбнулся – нехорошо улыбнулся, недобро, а потом спросил, где я был сегодня с трех и до пяти часов дня. – Надеюсь, – добавил он, – о том, что ты спал в кровати, мы говорить больше не будем?

«А о чем мы будем говорить?» – хотелось спросить его. О том, что с трех до пяти я боялся, как бы меня не услышали, не застукали, не поймали? Или о том, что я с детства привык считать себя порядочным человеком, что самоуважение значит для меня не меньше, чем для Виктора состояние его банковского счета? «Пусть у меня нет денег, пусть мою “копейку” не видать из окна лимузина, зато я, в отличие от многих, порядочен и честен!» А теперь? Что теперь мне сказать самому себе?

«В общем, как ни крути, – подумал я, – но отвечать на проклятый раскольниковский вопрос: “Кто я? Тварь ли я дрожащая или право имею?” придется… Итак, кто я: тварь или право имею?»

– Мне скрывать нечего, – сказал я. – С трех до пяти часов дня я занимался тем, что убивал Константина Худобина.

– Игорь! – взвыла бабушка. – Что ты делаешь?

– Причиной убийства явилась личная неприязнь, а также грубость с его стороны. В общем, я не сдержался и ударил его первым попавшимся под руку предметом – ножом. Теперь, естественно, раскаиваюсь в содеянном.

– Ну вот и хорошо, что раскаиваешься! – Выйдя из-за стола, Коновалов положил мне руку на плечо. – Хорошо. А я уж, грешным делом, думал, упираться станешь! Чем отпечатки стер?

– Бумажной салфеткой.

– Где она?

– Порвал и выбросил в унитаз.

– Это ты убил свою тетку?

– Никакая она мне не тетка!

– Хорошо, поставим вопрос по-другому. Это ты убил Виолетту Худобину?

– Нет.

– Я еще раз спрашиваю: ты?

– Нет.

– Ну хорошо, – Коновалов убрал руку с моего плеча и отошел в сторону. – Об этом мы с тобой еще поговорим. Позже.

Бабушка кривыми пальцами схватила Коновалова за лацканы пиджака и закричала о том, что этого не может быть, что я мухи не обижу и что я, дурачок, зачем-то оговариваю себя.

– Зачем? – перебил капитан.

Бабушка опустила руки.

– Что – зачем?

– Зачем ему себя оговаривать? Вот вы, например, оговорили себя для того, чтобы отвести подозрение от внука, это я понимаю, но ему-то, спрашивается, зачем это надо?

– Я не знаю.

– И никто не знает. А знаете, почему этого никто не знает? – Бабушка молчала. – Потому что это все ваши выдумки! Нет у него причин выгораживать других! Короче! – Коновалов рубанул ребром ладони воздух. – Курочкин единственный из всей семьи, не считая Виктора Худобина, кто знал, в каком из многочисленных подсобных помещений дома вечером четырнадцатого февраля находилась его тетка Виолетта. Это он убил ее! Потом убил Константина Худобина, поскольку тот, на свою беду, не только оказался свидетелем преступления, но и написал об этом преступлении анонимку, желая сорвать жирный куш с дядюшкиного наследства. За что, как видим, и поплатился.

Коновалов спросил у меня, как я узнал, что анонимщик – Константин.

Я молча пожал плечами. Честно говоря, у меня до сих пор нет полной уверенности в том, что это именно он написал анонимку. Хотя, если вдуматься, никто другой этого сделать не мог.

Бабушка сложила ладоши на груди и попросила, чтобы я сию же секунду забрал свои слова обратно. Я отказался. Тогда она обратилась к Романову и потребовала, чтобы тот опроверг мое признание в убийстве так же, как он только что опроверг ее признание и признание Анечки.

Романов с готовностью согласился сделать это. По его мнению, которым он не преминул поделиться с Коноваловым, я не мог убить Константина Худобина по причине того, что у меня для убийства дяди не было достаточно времени.

– Посчитайте сами, – предложил он. – Екатерина Николаевна, Виктор Анатольевич и Максим Валерьянович в один голос утверждают, что никто с трех до пяти часов в кабинет Анатолия Николаевича не входил. Это значит, что убийца, если, конечно, убийцей не был кто-то из них, мог пройти незамеченным через зал только в то время, когда никого, кроме спящего Максима Валерьяновича, там не было. Далее… Мы не знаем точного времени, когда Екатерина Николаевна и Виктор Анатольевич выходили из зала, зато знаем, что, когда Анна без пяти пять, минус две-три минуты, спустилась вниз, ее муж был в туалете. А если учесть, что отсутствовал он, по его словам, минут пятнадцать, то получается, что Виктор Анатольевич вышел из зала примерно в шестнадцать сорок… Я правильно посчитал?

Я проверил: Анечка закричала в шестнадцать пятьдесят пять. Отнимаем от этого времени пятнадцать минут и получаем шестнадцать сорок. Все сходится.

– Сказали бы сразу, что у меня была возможность убить Константина только в течение тех пятнадцати минут, когда Виктор поносил! – пробурчал я. – И не пришлось бы перед всеми умничать!

Бабушка закричала мне, чтобы я замолчал, а Романову, наоборот, чтобы как можно скорее продолжал говорить дальше.

– Так вот, – выполнил ее просьбу Романов. – У Игоря для того, чтобы спуститься вниз, пройти в кабинет, выпить с Константином Худобиным коньяк, убить его, стереть отпечатки пальцев и подняться наверх, было, как он только что справедливо заметил, не более пятнадцати минут. И даже, уверяю вас, гораздо меньше, поскольку Екатерина Николаевна отсутствовала, по ее словам, минут десять. Вычтите из этого времени еще одну-две минуты, когда она поднималась и спускалась по лестнице, и вы поймете, что времени для того, чтобы убить Константина Худобина, у Игоря практически не было.

Коновалов задумчиво кивнул. Почесал за ухом и спросил меня, не хочу ли я чего сказать.

Я сказал, что достаточно и пяти минут для того, чтобы не только убить одного Константина, но и изничтожить всех Худобиных вообще.

Коновалов погрозил мне пальцем. Подошел к окну, посмотрел на еле проглядывающую сквозь сгустившиеся сумерки одинокую синюю елку и, не оборачиваясь, заявил, что ответ на вопрос: сколько мне надо времени, чтобы убить Константина, – мы узнаем завтра, после следственного эксперимента.

– Кстати! – он обратился к Романову. – Вы-то сами как считаете, кто убийца?

Словно желая пролить бальзам на мою израненную Худобиными душу, Романов сказал, что убийцей, возможно, является Виктор.

– Почему? – удивился Коновалов.

– Потому, что Виктор Анатольевич недавно произнес одну весьма подозрительную, на мой взгляд, фразу.

– Какую?

– Он сказал, что Константин был заколот ножом в горло.

– И что с того? В чем криминал?

– В том, что Виктор Анатольевич, по его собственному признанию, в кабинет не входил и, значит, знать о том, куда, в какое место, убийцей был нанесен удар, не мог.

– А что, разве никто здесь об этом не говорил? – сев за стол, спросил Коновалов.

– Нет.

– Совсем?

– Совсем. Мы говорили только о том, что Константин был убит ножом. А о горле – ни слова!

Стало совсем темно. Я подошел к двери, включил верхний свет и принялся вспоминать, о чем мы говорили все это время.

А говорили мы о многом. Сначала Романов признался в убийстве Константина. Затем, после того как Романов забрал свои слова обратно, Коновалов принялся выяснять, кто, когда и в каком месте находился во время совершения преступления. Выяснили, что ни у кого из нас, и у меня в том числе, алиби нет. Потом произошла стычка между мной и Виктором, при этом мы тоже много чего наговорили друг другу. Потом было второе бабушкино признание в убийстве, после него Анечкино – третье и мое – четвертое… А о горле, кажется, и вправду речь не шла.

– Это я упомянула о том, что Константин был убит ножом в горло, – хлюпнула носом Анечка. – Ты помнишь, Витя?

Виктор отрицательно покачал головой. Сказал, что это совершенно не важно, поскольку Константина убил действительно он.

«Так, – по инерции продолжал считать я, – после Анечкиного третьего признания и моего четвертого последовало пятое, от Виктора».

Не успел я подумать о том, что осталось еще одно признание, шестое, которое, по идее, должно последовать от Рыльского, как у нас случилась новая истерика – на этот раз с Борисом Сергеевичем Коноваловым.

Несмотря на то, что расстояние между ним и Виктором измерялось максимум двумя шагами, Коновалов, сделав массу ненужных движений, умудрился пробежать его. Встал перед Худобиным и с пеной у рта принялся орать о том, что он – капитан милиции, а не клоун, что он никогда никому не позволит делать из себя идиота, и что ему (на это он потребовал обратить особое внимание), заслуженному оперу, за свою карьеру приходилось обламывать еще и не таких уродов, как мы.

– Хватит надо мной издеваться! – затопал он ногами. – Хватит, я говорю!