Николай Андреев – Так сказала бабушка (страница 10)
Покосившись на нож, бабушка спросила:
– Зачем?
– Покажите, покажите! – попросил Романов. – Надо.
Бабушка решительно подняла руку. Раскрыла ладонь, обнажив торчащие в разные стороны пальцы, и взялась за рукоятку. В следующее мгновение нож вывалился из ее ладони и упал на пол.
– Вот видите! – Романов повернулся к Коновалову. – Екатерина Николаевна не могла этого сделать. Исключено.
– Нет, могла! – заупрямилась бабушка. – У меня просто с первого раза не получилось! – Она наклонилась. – Я вот сейчас еще попробую…
– Хватит, – процедил сквозь зубы Коновалов.
Он подошел к ней. Присел на корточки и, глядя прямо в глаза, спросил, кого она, старая, выгораживает.
– Внука?
Поднялся, приблизился ко мне, смерил взглядом с головы до ног и направился к Виктору.
– Любимого племянника?
Постоял перед Виктором, поиграл желваками, наблюдая за тем, как тот мучается, не зная, куда спрятать руки, и с решительным видом повернулся в сторону Анечки.
– Или, может, сноху?
Все молчали. И только Рыльский, грозно сверкнув в сторону Анечки розовыми белками, потребовал немедленного и чистосердечного признания.
И тут случилось еще одно событие, по сравнению с которым неожиданное признание бабушки в убийстве, которого она, как только что выяснилось, не могла совершить, показалось нелепой шуткой. Не поднимаясь с места, Анечка выкрикнула, что бабушка ни в чем не виновата, а Константина убила она. После чего потребовала, чтобы ее оставили в покое, и, уткнув голову в колени, громко зарыдала.
– Ты? – ахнули мы разом.
Анечка подняла голову и закричала, что больше не может, что у нее нет сил, что она хочет одного: чтобы ее немедленно посадили в тюрьму и ни о чем больше не спрашивали.
– Если для этого надо признаться в суде, я готова! – кричала она. – Но только не мучьте меня! Пожалуйста! Не мучьте!
Это была первая женская истерика, свидетелем которой я был. Анечка плакала, вырывалась из бабушкиных рук, говорила, что не хочет жить, не хочет оставаться одной, не хочет никого видеть…
Коновалов вытер испарину со лба. Не решившись попросить телефон у Виктора – мужа Анечки, обратился ко мне за помощью.
– Мне надо позвонить в милицию.
– Зря! – недовольно пробурчал Романов.
Все удивленно оглянулись на него. И Анечка, даже не услышав произнесенного поверенным слова, но угадав по реакции окружающих, что оно было не простым – важным, чуть утихла.
Коновалов спросил, почему он так решил.
– Преступник, после того как убил Константина, – ответил Романов, – стер следы с бокалов, из которых пили коньяк, а также с рукоятки ножа, на котором, возможно, была кровь убитого. Поэтому любой адвокат в суде первым делом задаст вопрос: чем его подзащитная сделала это, если это сделала она?
– В каком смысле? – не понял Коновалов.
– Ну, покажите мне платочек, тряпочку, бумажку какую-нибудь, которым она стерла отпечатки!
– У нее не было платочка?
Виктор, а потом и все остальные хором подтвердили, что свой платочек она отдала мужу.
– Хорошо, – согласился Коновалов. – Тогда она могла стереть отпечатки…
Он, видимо, хотел сказать: чем-нибудь из одежды. Однако секундой позже, осмотрев ее аккуратно выглаженную, ослепительно-белую, без единого пятнышка майку, короткие, туго обтягивающие бедра джинсы и тапочки на босую ногу, высказал предположение о том, что отпечатки с ножа и бокалов были стерты чем-то, что находится в кабинете: каким-нибудь листком бумаги, газетой, занавеской.
– Давайте посмотрим! – предложил Романов.
И первым направился в кабинет. Следом за ним, толпясь и толкаясь, поспешили все остальные.
Кабинет дяди Толи представлял собой небольшую квадратную комнату. Почти всю левую стену, если смотреть со стороны коридора, занимало окно, наполовину закрытое жалюзи. Справа стояли: узкий кожаный диван, больше напоминающий медицинскую кушетку, и темный шкаф с коллекцией фарфоровых статуэток. Спереди – большой письменный стол, над которым висела фотография Виктора Худобина в обнимку с балериной Волочковой, и два легких кресла.
– Ну и чем тут можно вытереть? – Романов, подталкиваемый в спину напирающей сзади толпой, вышел на середину кабинета. – Я, по крайней мере, пока не вижу.
Обойдя Романова, Коновалов поднял жалюзи. Постоял немного и сел за стол. Открыл ящики, закрыл их, поморщился, откинулся на спинку кресла и задумался.
– Что за дурацкий кабинет – ни тебе книжек, ни папок, ни бумаг…
Виктор подтвердил: все документы, папки, бумаги после смерти хозяина были вывезены в город. А книги, как и положено, хранятся в библиотеке на третьем этаже.
– Чего молчите? – Коновалов прикрикнул на Анечку. – Чем вы стерли отпечатки пальцев? Отвечайте!
Не успела Анечка в ответ проныть первое слово из намеченного плача, как Коновалов, грохнув кулаком по столу, посоветовал даже думать забыть устраивать при нем истерики.
– Я еще раз повторяю вопрос: чем вы стерли отпечатки пальцев с ножа и бокалов? Вы меня поняли? Чем?!
Удивительно, но Анечка его поняла. Застыв на полуслове, она согласно кивнула. Собралась с силами и ответила, что не помнит.
– Не помните или не стирали?
Анечка проглотила комок в горле. Смахнула со щеки слезинку и, видимо, поняв, что отрицать очевидное глупо, призналась в том, что не стирала отпечатков.
– Замечательно! – Коновалов фальшиво рассмеялся.
Покачав головой, спросил: может, она еще скажет, что никого не убивала?
Я затаил дыхание. Если сейчас Анечка ответит, что убивала, то в этом случае, по-видимому, придется признать, что Коновалов ошибался, связав убийство Константина со смертью Виолетты и завещанием дяди Толи. Если же ответит: нет, – то тогда…
«То тогда, – подумал я, – Коновалов убьет ее саму!»
Анечка опустила глаза и, как мне показалось, с облегчением выдохнула:
– Простите меня. Я совсем запуталась… Я не хотела никому причинять неприятностей, правда. Я солгала вам…
Коновалов еще раз грохнул кулаком по столу. Не стесняясь женщин, грязно выругался, а потом добавил, что специально для таких, как она, в Уголовном кодексе существует статья двести девяносто четыре, в которой говорится о том, что воспрепятствование производству предварительного расследования карается арестом.
– Ты хотела в тюрьме посидеть? Так я тебе устрою! Полгода хватит? Рядом со своей тетей Катей, чтобы вам скучно не было!
Анечка всхлипнула. Сказала: не надо тетю Катю.
– Почему лгала? – не унимался Коновалов. – Кого покрывала?
– Никого.
– Тогда для чего наговаривала на себя? Или, может, все-таки это ты убила?
– Нет.
– А кто? Кто убил? Знаешь?
Анечка не сказала: нет. Из последних сил, сдерживаясь, чтобы снова не разреветься, она закусила губу и часто заморгала длинными ресницами.
– Ну! – приподнявшись над столом, крикнул Коновалов. – Говори быстро!
Повернувшись в сторону Рыльского, Анечка вопросительно посмотрела на него. Рыльский жалобно, как-то уж совсем некрасиво скривил губы и покачал головой из стороны в сторону.
– Что?! Что?! – глядя на них, заорал Коновалов.
– А то, – сказал Максим Валерьянович, – что надо внимательней слушать свидетелей!
– Каких еще свидетелей?!
– Екатерину Николаевну! А ведь она, хоть и иносказательно, указала на убийцу!