Николай Александров – Силуэты пушкинской эпохи (страница 29)
В действующей армии великий князь побывал еще в 1814 году, правда, к тому времени война завершилась и русские войска вошли в Париж. В 1828–1829 годы он участвовал в войне с турками, принимал участие в Польской кампании 1831 года, однако выдающихся военных способностей не проявил, да и не любил войны, как ни странно. Ему, в частности, приписывали знаменитый афоризм «война портит солдата». Великий князь Михаил Павлович предпочитал учения, парады и внешний блеск военного ремесла. Здесь он бывал строг и педантичен. При помощи «служебного террора» наводил порядок и дисциплину, карая малейшее формальное упущение. «К смотрам Государя и великого князя Михаила Павловича, — вспоминает граф Милютин, — готовились, как на страшный суд; все храброе воинство, от простого рядового до высшего начальника, находилось постоянно в напряженном состоянии духа, ожидая день и ночь со страхом и трепетом грозы».
О том ужасе, который внушал великий князь своим подчиненным, красноречиво свидетельствует эпизод, приведенный Григоровичем в его «Воспоминаниях». Будучи воспитанником инженерного училища, Григорович пропустил однажды на улице великого князя, не ставши перед ним во фронт. На его грозный окрик он сломя голову бросился бежать и спасся в первом попавшемся магазине. Хотя этот эпизод кончился для Григоровича сравнительно благополучно, он так подействовал на его настроение, что Григорович уговорил мать подать прошение об его увольнении из училища.
Впрочем, как характеризует в своих «Записках» великого князя граф Бутурлин, Михаил Павлович скорее старался выглядеть грозным в глазах подчиненных, «он силился казаться зверем и достиг своей цели». «Верно вполне, — пишет граф, — что великий князь был добрейшей души человек», «в нем было две личности, противоречащие одна другой».
«Великий князь Михаил Павлович, — пишет граф Сологуб, — гроза гвардии и всего, что в Петербурге носило мундир, был в семейном быту и с приближенными к себе лицами не только добр и обходителен, по даже весел до малости». Многие современники вспоминают, как особенную черту характера великого князя, его склонность к остроумным выходкам, к каламбурам и бонмо. Он умел ценить эту способность в других и сам обладал завидным комическим талантом и остроумием. «Он, — пишет П. А. Вяземский, — свободно и часто с особою живостью и меткостью выражался на русском языке и на французском, пересыпая речи свои каламбурами не только французскими, но и русскими, и часто весьма удачными. Особенно был он мастер рассказывать. Память его была неистощима. Он обладал необыкновенным даром и искусством мимики. Выражение лица его, голос, ужимки, все в рассказе его олицетворяло личность». По свидетельству Вяземского, однажды великий князь с таким искусством представил в лицах известного своими чудачествами баварского короля, что только что приехавший из Мюнхена Тютчев почувствовал себя как бы вновь перенесенным в баварскую столицу.
«Она имела черты правильные и тонкие, смугловатый цвет лица, прекрасные и выразительные карие глаза, <…> рост ее был средний, стан не отличался стройностью форм. Она никогда не поражала своею красотою, но была привлекательна, симпатична и нравилась не столько своею наружностью, сколько приятностью умственных качеств. Одаренная щедро от природы поэтическим воображением, веселым остроумием, необыкновенной памятью, при обширной начитанности на пяти языках, <…> замечательным даром блестящего разговора и простосердечною прямотою характера при полном отсутствии хитрости и притворства, она естественно нравилась всем людям интеллигентным», — писал о Евдокии Ростопчиной ее брат Сергей Петрович Сушков.
Е. П. Ростопчина (в девичестве Сушкова) родилась в 1812 году в Москве, на Чистых прудах близ Покровки, в доме своего деда с материнской стороны Ивана Александровича Пашкова. Здесь и прошли ее детские годы. В 1833 году Евдокия Петровна вышла замуж за графа Андрея Федоровича Ростопчина. Она живет в Петербурге, в своем имении в Воронежской губернии вместе с семьей, путешествует за границей, а по возвращении поселяется в Москве. В те годы она — уже известная поэтесса. Ее хорошо знают и она сама коротко знакома с очень многими писателями, поэтами, музыкантами.
Она встречалась с Пушкиным: в 1831 году в Москве; спустя шесть лет, в Петербурге, он был у нее накануне дуэли с Дантесом. После смерти Пушкина Жуковский прислал ей тетрадь поэта, предназначенную для черновиков, но так и оставшуюся незаполненной. Брат Ростопчиной учился в пансионе Московского университета вместе с Лермонтовым, и, естественно, Евдокия Петровна была знакома с поэтом. В 1840–1841 году, в последний год своей жизни, Лермонтов часто бывал у нее в доме. Перед отъездом на Кавказ он написал ей в альбом стихотворение:
Во время путешествия за границей, в Италии, Ростопчина познакомилась с Гоголем и поддерживала отношения с ним вплоть до его смерти. Ей посвящали стихотворения Тютчев, Мей, Огарев. Ростопчину специально приглашает Погодин на чтение Островским своей первой пьесы — «Банкрот». К ней в дом приходили Писемский, А. Григорьев, Толстой. Она встречалась и состояла в переписке с Александром Дюма.
В ней ценили и обаятельную женщину, и талантливую поэтессу. «Она обладала редкою, замечательною легкостью сочинять стихи, — писал С. П. Сушков, — и многие из ее мелких стихотворений выливались у нее экспромтом <…> нередко случалось ей складывать в уме длинные стихи в несколько страниц, которые позднее, на досуге, она записывала быстро и без остановки, точно как бы под диктовку».
В самой легкости и непринужденности ее стиха было очень много от салонного разговора, не случайно лирику Ростопчиной современники называли светской. Уединение или семейные заботы не привлекают ее, во всяком случае, не в этом видит она свое предназначение. Блеск и шум бала занимают ее гораздо больше. В одном из своих стихотворений после идиллического описания уединенной семейной жизни (работа, воспитание детей) она восклицает:
Впрочем, искренность всегда подчинена у Ростопчиной светским приличиям, она не хочет раскрывать себя полностью, а предпочитает намекать. Муза ее несколько суха и рассудочна, хотя и непринужденна. Легкость и импровизационный дар иногда подводят ее, и она допускает в своих стихах (в большинстве своем правильных и гладких) досадные и забавные ошибки и неловкости:
Все дети подполковника Федора Андреевича Рылеева и Анастасии Матвеевны Эссен умирали во младенчестве. 18 сентября 1795 года супруга Рылеева снова разрешилась от бремени. По старинному поверью, если дети в семье не живут, нужно пригласить в восприемники к новорожденному первого встречного. Когда ребенка понесли в церковь крестить, то первыми встречными оказались нищая и отставной солдат. Солдата звали Кондратий. В честь своего крестного отца и был назван маленький Рылеев.
Шести лет Рылеева отдали учиться в первый кадетский корпус в Петербурге. Он закончил его в 1814 году, отправился в действующую армию, получил чин прапорщика и в составе артиллерийской резервной бригады принял участие в заграничных походах: прошел Германию, Швейцарию, 8 дней провел в Париже. Париж он покидал преисполненный впечатлений от столицы мира и гордости за себя — несмотря на обольстительную красоту парижских красавиц, Рылеев остался незапятнанным и непреклонным.
По возвращении в Россию Рылеев со своей ротой был направлен в Острогожский уезд Воронежской губернии. Здесь он повстречался с Натальей Михайловной Тевяшевой, с которой и повенчался в 1819 году, выйдя в отставку.
В 1821 году Рылеев переехал в Петербург. Он служил в Санкт-Петербургской палате уголовного суда, активно занимался литературной деятельностью и состоял мастером масонской ложи Пламенеющей звезды. В 1823 году вступил в Северное общество декабристов.
Его стихотворения «К временщику», «Гражданское мужество», поэма «Войнаровский», знаменитые «Думы» принесли ему известность. Впрочем, не столько своими поэтическими достоинствами, сколько гражданским пафосом. Нравственный ригоризм, столь свойственный личности Рылеева, в его поэтическом творчестве проявился в полной мере. «Я не поэт, а гражданин!» — заявлял Рылеев. «Если не поэт, то пиши прозою», — отозвался на это Пушкин в одном из своих писем. Он, пожалуй, наиболее точно определил особенности рылеевских дум: «Все они слабы изобретением и изложением. Все они на один покрой: составлены из общих мест. Описание места действия, речь героя и нравоучение».
В Рылееве подкупали прежде всего нравственная щепетильность, сострадательность и пылкость характера. «Я не знавал другого человека, который обладал бы такой притягательной силой, как Рылеев, — вспоминал Никитенко. — Среднего роста, хорошо сложенный, с умным, серьезным лицом, он с первого взгляда вселял в вас как бы предчувствие того обаяния, которому вы неизбежно должны были подчиниться при более близком знакомстве. Стоило улыбке озарить его лицо, а вам самим поглубже заглянуть в его удивительные глаза, чтобы всем сердцем безвозвратно отдаться ему. В минуты сильного волнения или поэтического возбуждения глаза эти горели и точно искрились. Становилось жутко: столько в них было сосредоточенной силы и огня».