Николай Александров – Силуэты пушкинской эпохи (страница 30)
В нем действительно пылал огонь религиозного подвижника. Высший, духовный смысл он вкладывал в свою деятельность, а отнюдь не просто социально-политический. «Человек свят, когда соглашает поступки свои с делами Промысла, — писал Рылеев. — Человечество не имеет свободы воли. Усовершенствование есть цель, к которой стремится оно по предназначению Промысла; история всех народов служит тому неопровержимым доказательством».
«Он веровал, — писал о Рылееве Александр Бестужев, — что если человек действует не для себя, а на пользу ближних и убежден в правоте своего дела, то значит само провидение им руководит…»
13 июля 1826 года фейерверкер Соколов и плац-майор Подушкин вошли в камеру Рылеева. Идущий на смерть казался совершенно спокойным. Он закончил письмо к жене, отломил кусочек булки, запил водою, простился со своими тюремщиками. Благословил на все четыре стороны тех, кого оставлял здесь: жену, дочь, друзей, Россию… Потом сказал: «Я готов идти!»
Он прошел по коридору, тяжело бряцая цепями и громко обращаясь к запертым дверям тюремных камер: «Простите, простите, братья!»
«Почетный гусь» и «природный член» общества «Арзамас», знакомый Батюшкова, Дашкова, Пушкина, тесть А. А. Дельвига, Михаил Александрович Салтыков был небезызвестным человеком начала XIX века и являл собой яркий тип екатерининского вельможи.
Салтыков происходил из древней боярской московской семьи, однако родители его по духу и мировоззрению своему целиком принадлежали веку Просвещения. Он возрос в среде, проникнутой вольтерианством, и сам с молодых ногтей пропитался этим миронастроением, которое сохранял до конца своей жизни.
Питомец Шляхетского Кадетского корпуса поры графа Ангальта, он был предан театральным и литературным интересам и сам впоследствии много писал, хотя ничего не печатал. Отдав дань военной службе, он в 1794 году был уже полковником С.-Петербургского драгунского полка и состоял при президенте Военной коллегии, своем родиче графе Салтыкове. Судьба ему улыбнулась, в это время он «попал в случай» у Екатерины и был даже помещен во дворце в комнатах фаворита Платона Зубова. Фавор его длился недолго, после смерти Екатерины Павел I уволил его со службы, и лишь при Александре звезда Салтыкова вновь засияла. Его сделали камергером, зачислили в службу, и он вошел в интимный круг друзей молодого государя, с которым был близок еще в годы павловского царствования.
Его карьера могла бы успешно развиваться и дальше, Александр, по словам Греча, предлагал ему какое-то место, но Салтыков отказался, объявив, что намерен жениться и жить в уединении. «Жажда власти, отличий и почестей, — писал Михаил Александрович Салтыков в одном из писем, — является в большинстве случаев у людей неутолимою, и они нередко упиваются ими до водянки. Я рано познал скользкость этого пути и тщательно избегал его: яд честолюбия никогда не отравлял моего сердца… Я счел бы себя счастливым даже в бедной хижине, если бы она в состоянии была обеспечить мне покойное состояние духа, мир и тишину».
Он женился на Елизавете Францевне Ришар, одной из дочерей швейцарской француженки, содержавшей известный тогда в Петербурге пансион для девиц, жил, правда, не в хижине, а в Казани, в Москве, затем переехал для воспитания дочери в Петербург, где находился не у дел и посвящал свой досуг литературе и театру. «Замечательный умом и основательным образованием, — писал о Салтыкове Свирбеев, — не бывав никогда за границей, он превосходно владел французским языком, усвоил себе всех французских классиков, публицистов и философов, сам разделял мнения энциклопедистов и, приехав в первый раз в Париж, по книгам и по планам так уже знал подробности этого города, что изумлял этим французов. Салтыков, одним словом, был типом знатного и просвещенного русского, образовавшегося на французской литературе, с тем только отличием, что он превосходно знал и русский язык».
Барон Вигель в своих воспоминаниях называет Салтыкова «человеком чрезвычайно умным, исполненным многих сведений, красивым и даже миловидным и тона самого приятного». «Он, — продолжает Вигель, — всегда имел вид спокойный, говорил тихо, умно, красиво… С величайшим хладнокровием хвалил он и порицал, разгорался же только — нежностью, когда называл Руссо, или гневом при имени Бонапарта». Впрочем, легким характером Михаил Александрович не отличался. В семейном общежитии очевидными становились совершенно иные его качества. Меланхолик, брюзга, мнительный, раздражительный, с большой дозою эгоизма и деспотизма, он приходил в дурное настроение от всякого пустяка, вымещая досаду на своих домашних. Так что тяготясь жизнью общественной, он вряд ли был счастлив и в уединении, впрочем, вряд ли были счастливы и члены его семьи.
В конце 20-х годов Салтыков переехал в Москву, жил одиноко, проводил время в Английском клубе, посещал вечера у А. П. Елагиной, Чаадаева. Он, по сути дела, доживал свой век, все вздыхая, как говорил о нем Дмитриев, «об изменении французского языка».
Вовсе не обязательно быть умным, чтобы остаться в истории, иногда достаточно быть и дураком. Впрочем, дурак дураку — рознь. В Москве первой трети XIX века пользовался широкою популярностью дурак, то есть шут, Иван Савельевич Сальников, крепостной князя Хованского. Водевилист Кони даже сочинил водевиль-шутку о нем.
«Иван Савельевич Сальников, — пишет в своих „Записках“ Илья Васильевич Селиванов, — был последним могиканом или представителем того поколения шутов, которые составляли почти необходимую принадлежность всякого богатого барского дома или даже дворца в старину». «Папа был очень весел, — писал А. Я. Булгаков — знаменитый московский сплетник и впоследствии почтдиректор Москвы — своему брату К. Я. Булгакову — Петербургскому почтдиректору и не меньшему сплетнику, нежели он сам. — Был тут Иванушка, дурачок Хованских. Папа заставил его плясать и бросил под ноги хлопушки. Он прошелся по ним и, как только раздался выстрел, дурак бросился наземь, начал делать крестные знамения и кричать, как будто ему перерезали горло».
Этот непритязательный юмор весьма забавлял московских бар и вельмож. В летнее время Иван Савельевич отправлялся на гулянье под Новинским в особой одноколке, специально сделанной для него, — лошадь вся в бантах, в шорах, с перьями, а сам Савельич во французском кафтане, в чулках и башмаках, напудренный, с пучком и кошельком, в розовом венке, сидит в своем экипаже, разъезжает между рядами карет и во все горло поет: «Выйду ль я на реченьку» или «По улице мостовой шла девица за водой».
Однако, по воспоминаниям Елизаветы Петровны Яньковой, дурак Иван Савельич «был на самом деле преумный: он иногда так умно шутил, что не всякому остроумному человеку удалось бы придумать такие забавные и смешные шутки». «Он был маленького роста, — пишет о Савельиче декабрист Беляев, — плотный, совершенно лысый, походка его была очень странная, как будто он подкрадывался к чему-нибудь, вся фигура его была вполне шутовская… Он знал много французских слов и в искаженном виде перемешивал их с русскими, всегда шутовски и остро: тершись в большом свете, он понимал французский разговор, был умен и остер в своих шутках».
Савельич сумел сделаться любимцем светского общества и особенно дам. «Они так избаловали его, — пишет князь Голицын, — что без него не обходилось ни одно собрание в высшем обществе, и он позволял себе, как с мужчинами так и с дамами и даже девицами, невероятные шутовства в речах и словах… кажется, что при этих шутовствах своих он не прочь был служить и посредником в любовных делах».
Савельич был любимцем старухи Толстой, которую звал запросто Пердовной, и многих московских бар и барынь 20–40-х годов XIX века. Впрочем, фамильярности Ивана Савельича нравились не всем, были люди, которых поведение его явно раздражало и возмущало. Поэтесса Каролина Павлова в своих воспоминаниях пишет: «Иван Савельич, этот последний московский шут, был вхож во все аристократические дома. Он часто навещал графиню Строганову, которую он называл Катькой, — и она всегда принимала его, как желанного гостя. Я не могла постигнуть, почему с ним обращались так ласково и находили так забавным то, что он говорил. Мне он казался несносным, и я глядела на него с непреодолимым отвращением, неясно и безотчетно понимая жалкое ремесло этих шутов, которых деспотические вельможи прежних времен, в надменном издевании над идеею народных прав, делали карикатурой независимого человека и забавлялись такой пародией равенства, им ненавистного».
Тем не менее шутовские выходки составили Савельичу не только популярность, но и состояние. «Он занимался разноскою по домам чая, сахара, табаку и разных мелочей и продажею винограда: всякий покупал у него охотно за его прибаутки и присказки, — писал Дмитрий Александрович Ровинский. Он отличался особенным искусством по части легкого пороха и исполнял при его посредстве марши и целые пьесы, а однажды, побившись об заклад, что за одним проходом произведет известный звук сто раз сряду — он выиграл двухэтажный каменный дом».
«Ты спрашиваешь, жив ли Савельич, — писал А. Я. Булгаков брату, — жив, но более не шутит. Он разбогател своими шутками, приятели построили ему дом, всем мастеровым заплатил он шутками. Теперь торгует чаем и всякою всячиною. У нас бывает очень редко».