Николай Александров – Силуэты пушкинской эпохи (страница 31)
Второй сын екатерининского генерал-прокурора, капитан лейб-гвардии Преображенского полка граф Николай Александрович Самойлов в 1817 году участвовал в Персидском посольстве генерала Ермолова, затем состоял при нем адъютантом на Кавказе и жил в Тифлисе, где сблизился с Грибоедовым, а в 1821 году был назначен флигель-адъютантом при государе. По общему отзыву современников, Самойлов был щедро одарен природою во всех отношениях. При высоком росте он обладал необыкновенною красотою, ловкостью и силою; по характеру и наружности называли его русским Алкивиадом. Даже скупой на похвалы Николай Назарьевич Муравьев в 1826 году отметил в своих «Записках»: «Прибыл в Тифлис граф Самойлов, тот же отличный человек, каков был прежде, и соединяет в себе все качества нравственные и чувственные».
Приехав Москву в 1821 году, Самойлов влюбился в Александру Римскую-Корсакову, которую, по свидетельству Вяземского, воспел Пушкин в 7 главе «Евгения Онегина». Роман был бурным и коротким. Богач, красавец и кутила, Самойлов отличался мягкостью характера, в противоположность матери своей, женщине энергичной и жесткой. Она требовала от сына, чтобы он женился на знаменитой графине Юлии Павловне фон-дер Пален, фрейлине, наследнице громадного состояния графа Литта, по отзыву историка, женщине «красивой, умной, прелестной, обворожительно любезной, но и столь же легкомысленной». Воле матери Самойлов противостоять не мог.
В 1825 году он женился на Пален. Их благословляли к венцу Александр I и императрица Мария Федоровна, устроившая для молодых блестящий бал в Павловске, в Розовом павильоне. Молодые прожили вместе год и затем навсегда расстались. «Молодой граф Самойлов разлучается с женою, — сообщал К. Я. Булгаков брату. — Возвратил все приданое, едет к Ермолову в армию… Вот тебе и богатство, не делает оно счастливыми». «Весь Петербург и вся Москва наполнены разрывом Самойловых, — писал Вяземский Тургеневу и Жуковскому. — Он нашел у жены переписку ее с молодым Лафероне, отослал жену к Литте, — они ее не приняли, теперь везет он ее отцу ее Палену, и живут они в Москве в том же трактире, видаются и разыгрывают роли Adolphe et Clara; но, говорят, развязки той не будет, и муж твердо решил развестись с нею».
В 1841 году граф Самойлов умер, детей у него не было, и с ним угас род Самойловых. Графиня фон Пален надолго пережила его и еще дважды была замужем. Через три месяца после смерти мужа она вышла за итальянского певца Пери. В третьем же браке была за графом Карлом де Морнэ.
«Сандунов!.. Это был человек-практик, — вспоминал Федор Лукич Морошкин о профессоре Николае Николаевиче Сандунове, — все видел и знал! От него никуда не спрячешься. Бывало, вызовет да спросит, так у всякого поджилки трясутся. Попробуй не знать у него или отвечать не дело, так он тебя в бараний рог свернет, с грязью смешает! Вот какой был человек! Голосище здоровенный, говорит — так окна дрожат… ну, просто Юпитер-громовержец… Сандунов — это просто было урожденное превосходительство!»
Николай Николаевич Сандунов, брат известного актера Силы Сандунова, происходил из благородной грузинской фамилии. Окончив курс в Московском университете, он сначала преподавал в гимназии, а затем вновь пришел в университет уже в качестве профессора и возглавил кафедру гражданского и уголовного судопроизводства. «Московский университет взял этого профессора из сената, — вспоминал Дмитрий Николаевич Свербеев, — где он был обер-секретарем и откуда старались выжить его, как доку и знатока и в то же время человека неподкупного никакими взятками, независимого характера и не слишком уклончивого перед начальством… Сам профессор не имел никакого научного образования и, вероятно, вследствие крайнего незнания науки права, вообще отвергал самую науку и при всяком удобном случае выражал к ней свое презрение. Он был человек необыкновенной остроты ума, резкий, энергичный, не подчиняющийся никаким приличиям (впрочем, до известной черты осторожного благоразумия), бесцеремонный и иногда бранчливый со студентами, которые, однако, все его любили и уважали».
Конечно, дело не в презрении к науке. Сандунов не терпел «фантасмагории и всякого пустолюбия», «широковещательных теорий», «мечтательности» и прочих абстрактных вещей. Для него важна была практика. Свою аудиторию Сандунов обратил в судебное присутственное место, распределив между слушателями должности, начиная с писца до губернаторов и обер-секретарей, а сам был председателем. Занятия состояли в разборе и решении дел, подготовленных заранее слушателями-канцеляристами. При этом он учил не одному делопроизводству, но основным началам правосудия. Не ограничиваясь проповедью этих начал в аудитории, Сандунов открыл двери своей квартиры для всех ищущих справедливого суда и стал «оракулом Москвы», помогая советом и разъяснениями.
Он безусловно был артистической натурой, и в самом характере преподавания его видна страсть к театру. И он действительно писал и переводил для театра. Ему принадлежат слезная комедия «Солдатская школа», трагедия «Игрок» и другие пьесы. При жизни Сандунова его оригинальные произведения были менее известны, чем переводы. В частности, он перевел «Разбойников» и «Коварство и любовь» Шиллера, что нисколько не мешало Сандунову на литературное творчество смотреть свысока, в особенности на поэзию. «Ты здесь не годишься, — говорил он велеречивым студентам, — шел бы ты, батенька, в стихотворцы».
Юноша с «благородными стремлениями и полудетскими мечтаниями… это была натура Владимира Ленского, натура Веневитинова», — таким представлялся Герцену один из друзей его юности — поэт Николай Михайлович Сатин.
Потомок древней дворянской фамилии, Сатин от природы был болезненным человеком. Он рано лишился отца и рос под надзором матери, неусыпно заботившейся о здоровье и воспитании сына. В 1828 году, четырнадцати лет, он поступил в Благородный пансион при Московском университете, где в это же время учился Лермонтов, а преподавателем литературы был Раич; в 1832 году Сатин был принят в Московский университет. Здесь судьба свела его с Огаревым и Герценом. В числе других он был арестован по делу о «пении возмутительных песен», в котором главным преступником объявили поэта Соколовского, и после долгого судебного разбирательства комиссия приговорила Сатина к высылке в Симбирск. Его поэтический и нравственный облик к тому времени окончательно сформировался, и для современников образ Сатина и его поэзии был неотделим от романтической традиции.
Молодой человек «с длинными волосами а ля Шиллер и прихрамывающий а ля Байрон, — писал о нем Герцен, — Риттер (т. е. рыцарь, или Риттер аус Тамбов — рыцарь из Тамбова, как прозвали друзья Сатина. —
Болезненный и слабый Сатин прожил гораздо дольше, нежели Д. В. Веневитинов, с которым сравнивали его, и пережил многих своих современников. Казалось, что он и мог жить и творить только благодаря болезни и романтической рефлексии.
Сатин увлеченно трудился в годы Симбирской ссылки, несмотря на то, что существование его отравляла обострившаяся болезнь ног. В результате усиленных хлопот родственников ему разрешили переехать на Кавказ, где он встречался с Лермонтовым, познакомился с Белинским. В 1839 году он приехал в Москву. К началу 40-х годов — Сатин довольно известный автор. Он печатался в «Отечественных записках», перевел «Бурю» Шекспира. Это был пик его творчества.
Вскоре он уехал за границу, надеясь поправить там здоровье, решил отказаться от романтической рефлексии, переводил Байрона, Гейне, Гете. Вернувшись в Москву, общался с Огаревым, Грановским, Боткиным, Коршем. Он считался своим человеком в кругу «Современника», знался с Тургеневым, Григоровичем, Некрасовым, но сам уже практически ничего не писал. Жизнь его постепенно оскудевала, и в 1864 году он признавался в письме Огареву, что «упал физически и нравственно». Романтическую грусть сменила ипохондрия, и пустоту существования заполняла не поэзия, а карты и вино. Еще 10 лет он доживал свою жизнь — то в Москве, то в селе Старое Акшино, доставшемся ему от Огарева.
«Павлуша был опрятный, добрый, прилежный мальчик, но имел большой порок — он не мог сказать трех слов, чтоб не солгать», — так начинается ныне мало кому известная детская сказочка А. С. Пушкина «Маленький лжец». Еще менее, чем пушкинская сказочка, известен человек, послуживший прототипом ее героя.
Павел Петрович Свиньин учился в Благородном пансионе при Московском университете, служил в Коллегии иностранных дел в качестве дипломатического чиновника. С 1811 по 1813 год состоял секретарем русского консула в Филадельфии. В Америке он издал на английском языке описание Москвы и Петербурга, сблизился с французским эмигрантом известным генералом Моро и сопровождал его при переезде в Европу, куда тот был вызван императором Александром. Возвратившись в Россию, Свиньин издал несколько книг, в которых отразились впечатления его заграничной жизни: «Взгляд на Республику Соединенных Американских областей», «Опыт живого путешествия по Северной Америке», «Ежедневные записки в Лондоне». Вернулся он убежденным англоманом, что, впрочем, не помешало ему с увлечением заняться изучением быта, нравов и истории России и даже прослыть славянофилом.