Николай Александров – Силуэты пушкинской эпохи (страница 33)
Это подражание, казалось бы, отнюдь не должно было сопутствовать успеху русской актрисы. Но вот в 1811 году в Москве и Семенова, и Жорж играли поочередно одни и те же роли, по преимуществу в трагедиях Расина и Вольтера. Публика разделилась на две партии, но большинство считало победительницею Семенову, так что даже сама Жорж вынуждена была сказать: «Я иногда деревеню свои чувства, но м-ль Семенова блистает повсюду».
По свидетельству Вигеля, «созревший талант Семеновой изумлял и очаровывал даже тех, которые не понимали русского языка… Она заимствовала у Жорж поступь, голос и манеры, но так же, как и Жуковский, можно сказать, творила подражая». А Пушкин в своей оценке был еще более категоричен. В статье «Мои замечания о русском театре» он писал: «Одаренная талантом, красотою, чувством живым и верным, она образовалась сама собою. Семенова никогда не имела подлинника. Бездушная французская актриса Жорж и вечно восторженный Гнедич могли только ей намекнуть о тайнах искусства, которое поняла она откровением души».
Семенова оставила сцену в 1826 году в расцвете своего таланта. В 1828 году она вышла замуж за князя Ивана Алексеевича Гагарина и поселилась в Москве. В 1849 году она скончалась от тифозной горячки в Петербурге, куда приехала на время по случаю какой-то семейной тяжбы. По смерти Семеновой капитал ее, который, по словам близких ей людей, простирался до полутора миллионов рублей ассигнациями, исчез. Где он хранился, никто не мог узнать. Ни духовного завещания, ни денег, ни квитанций нигде не оказалось — все исчезло без всякого следа…
«Известный Скобелев, автор „Кремнева“, всем тогдашним петербургским жителям памятная фигура, с обрубленными пальцами, смышленым, помятым, морщинистым, прямо солдатским лицом и солдатскими, не совсем наивными ухватками — тертый калач, одним словом», — писал И. С. Тургенев в своих воспоминаниях.
Иван Никитич Скобелев один из колоритнейших характеров Николаевской эпохи. Происходя из однодворцев, будучи сыном солдата-сержанта, он не получил никакого, даже самого элементарного образования и до конца дней своих не мог написать ни одной фразы без грубых орфографических ошибок, хотя это нисколько не помешало ему с одной стороны — достигнуть генеральских чинов, а с другой — прославиться в литературных кругах 30–40-х годов в качестве оригинального писателя в народном духе под именем Русского Инвалида.
Он поступил на военную службу простым солдатом и с таким усердием и ревностью исполнял свои обязанности, что обратил на себя внимание начальства и в 1804 году был наконец произведен в первый офицерский чин. В 1807 году началась его боевая деятельность. Он воевал в Пруссии, участвовал в Финляндском походе 1808–1809 годов, причем в одном из сражений был сильно контужен в грудь картечью, ядром у него оторвало два пальца правой руки и раздробило третий. Он воевал в Турции и особенно отличился при взятии Силистрии и Шумлы. Во время Отечественной войны 1812 года Скобелев был адъютантом Кутузова, отличился на Бородинском поле, в боях при Тарутине, Малом Ярославце, Красном, был произведен в полковники и в этом звании принял участие в заграничном походе 1813–1814 годов. За битву под Реймсом получил Георгия 4-й степени, при взятии Монмартра он со своим полком захватил батарею с 6-ю орудиями. На родину Скобелев вернулся уже генерал-майором.
В 1831 году он принял участие в Польской кампании, но вскоре после прибытия в действующую армию был тяжело ранен. Неприятельское ядро раздробило ему левую руку, которую пришлось ампутировать. Скобелев вернулся в Петербург, в 1839 году был назначен комендантом Петропавловской крепости и оставался в этой должности вплоть до своей смерти.
В начале 30-х годов Скобелев вступил на литературное поприще. Благодаря знакомству с Н. И. Гречем, он опубликовал в «Библиотеке для чтения» небольшие рассказы из солдатской жизни, обратившие на себя внимание публики. Но особенным успехом пользовались две его пьесы — «Кремнев — русский солдат» и «Сцены в Москве в 1812 г.», поставленные в Александринском театре.
В своих литературных произведениях Скобелев отнюдь не стремился скрывать свой простонародный характер. Напротив, «он писал так, как говорил, — замечает его биограф Кубасов, — а говорил он живым простонародным языком; его речь, пересыпанная блестками чисто солдатского юмора и остроумия, шутками, прибаутками, пословицами, чисто солдатскими выражениями галантерейности, переделками собственных имен и пр., при всем том не носит характера искусственной подделки под солдатский язык».
«Одаренный бойким словом, — вспоминает о Скобелеве граф Корф, — владея живым, хотя и малограмотным пером, старик был человек, по самому происхождению своему, без всякого образования, но очень оригинальный в своих приемах и речах, блиставших типическим русским умом, хлебосол, что называется, добрый малый, и петербургская публика очень его любила. По тону своему и всей личности он принадлежал к числу тех исключительных натур, которым под предлогом свойственной солдатам откровенности и некоторой дерзости, позволяется говорить и делать многое, чего не выносили бы от других. Прикрываясь этой суровой простотою, ему нередко удавались разные добрые дела, к чему самый пост коменданта Петропавловской крепости представлял широкое поле».
Ярославец Федор Никифорович Слепушкин, крепостной человек Екатерины Владимировны Новосильцевой, рожденной графини Орловой, в детстве был сидельцем в лавке в Москве, затем перебрался в Петербург, где с лотка продавал моченые груши. Спустя некоторое время снял лавочку в Новосаратовской немецкой колонии на Неве под Петербургом, а в 1812 году поселился в селе Рыбацком на Неве же, в 15 верстах от Петербурга. Близость ли столицы или что-либо другое повлияло на Слепушкина, но так или иначе коммерцией он не ограничился и решил заняться литературой.
В начале 1820-х годов он пробовал писать басни, подражая Крылову, и они были напечатаны в «Отечественных записках» Свиньиным, известным любителем народного творчества и творчества в народном духе. Свиньин, равно как Федор Глинка и Борис Михайлович Федоров, всячески поддерживал Слепушкина в его литературных упражнениях, и вскоре поэт-поселянин перешел к другим лирическим жанрам.
В 1825 году «Северная пчела» напечатала его стихотворение «Сельская идиллия», а год спустя вышел в свет сборник стихотворений Слепушкина под заглавием «Досуги сельского жителя», с приложением литографированного портрета автора, его биографии и с предисловием издателя — Бориса Михайловича Федорова. «Стихотворения русского крестьянина-поэта представляют необыкновенную и приятную новость в области русской словесности, — писал Федоров. — Крестьянин Слепушкин, который воспел свои полевые труды и начертал верную картину сельской жизни, по справедливости заслуживает имя русского Гезиода».
писал «русский Гезиод» в стихотворении «Изба».
Тем не менее внимание к себе Слепушкин привлек, да еще какое. 23 января 1826 года Российская Академия присудила поэту за его сборник среднюю золотую медаль в 50 червонцев с надписью: «Приносящему пользу российскому слову». Николай I пожаловал ему богатый, шитый золотом бархатный кафтан, а императрицы Александра и Мария Федоровны каждая — золотые часы.
«Не будет вам Бориса прежде чем не выпишете меня в Петербург, — писал Пушкин Плетневу в марте 1826 года. — Что это в самом деле? Стыдное дело. Сле — Пушкину дают и кафтан, и часы, и полу-медаль, а Пушкину полному — шиш. Так и быть: отказываюсь от фрака, штанов и даже от академического четвертака (что мне следует); по крайней мере пускай позволят мне бросить проклятое Михайловское».
Впрочем, к самому «русскому Гезиоду» Александр Сергеевич отнесся весьма благосклонно. По рекомендации Пушкина, Дельвиг поместил в «Литературной газете» стихотворение поэта-поселянина «Ярмарка», а Плетнев доставил Слепушкину экземпляр «Стихотворений Александра Пушкина». В свою очередь, Слепушкин в 1830 году, уже после того, как состоялось его личное знакомство с Александром Сергеевичем, преподнес ему издание своей сельской поэмы «Четыре времени года русского поселянина».
«Стихотворения Слепушкина получил и перечитываю все с большим и большим удивлением, — писал Пушкин Великопольскому в 1826 году. — Ваша прекрасная мысль об улучшении состояния поэта-крестьянина надеюсь не пропадет». И сам Пушкин принимал живейшее участие в выкупе поэта-крестьянина от его помещицы. Дело закончилось благополучно. Слепушкин получил вольную, записался в купцы 3-й гильдии и завел в селе Рыбацком кирпичный завод.
«В то время расцветала в Петербурге одна девица, и все мы, более или менее, были военнопленными красавицы, кто более или менее уязвленный, но все были задеты и тронуты. Кто-то из нас прозвал смуглую, южную, черноокую красавицу Донна Соль — главной действующей личностью испанской драмы Гюго. Жуковский, который часто любит облекать поэтическую мысль выражением шуточным и удачно-пошлым, прозвал ее небесным дьяволенком… Несмотря на свое общественное положение, на светскость свою, она любила русскую поэзию и обладала тонким и верным поэтическим чувством. Она угадывала (более того, она верно понимала) и все высокое и все смешное. Изящное стихотворение Пушкина приводило ее в восторг. Переряженная и масленичная поэзия певца Курдюковой находила в ней сочувственный смех. Наша красавица умела понимать Рафаэля, но не отворачивалась от Теньера… Вообще увлекала она всех живостью своею, чуткостью впечатлений, нередко поэтическим настроением. Прибавьте к этому в противоположность какую-то южную ленивость, усталость… Она была смесь противоречий, но эти противоречия были как музыкальные разно-звучия, которые под рукой художника сливаются в какое-то странное и увлекательное созвучие. <…> Хоть не было в чулках ее ни малейшей синей петли, она могла прослыть у некоторых академиком в чепце. Сведения ее были разнообразные, чтения поучительные и серьезные, впрочем, не в ущерб романам и газетам», — такой выразительный портрет дал П. А. Вяземский одной из самых удивительных женщин XIX века Александре Осиповне Смирновой-Россет.