Николай Александров – Силуэты пушкинской эпохи (страница 28)
В 1816 году Василия Львовича Пушкина принимали в члены общества «Арзамас», заставив перенести шутовскую церемонию, пародировавшую масонские обряды. Василий Львович с полной готовностью и видимым удовольствием проделал весь немалый церемониал, изобретенный Жуковским, и был избран старостой Арзамаса с кличкой Вот.
В последние годы он жил в Москве, окруженный шутливой опекой друзей. Создался особый стиль в разговоре о Василии Львовиче. «Третьего дня был я у больного Василия Львовича, — писал Вяземский Тургеневу. — В старину хвалился он собою, детьми, а теперь — вольным усатым лакеем, которого призвал при мне и велел ему читать по-латыни. Слушал его с торжественным вниманием и, ликуя, поглядывал на меня. Как ни упал он, а все еще золото! Этот лакей служил когда-то в аптеке. Уж не он ли подбирает Пушкину его цитаты латинские?»
В это время Василий Львович успел в достаточной степени разориться, постоянно болел подагрой и полемических стихов не писал.
9 сентября 1830 года, через три дня после смерти Василия Львовича, А. С. Пушкин писал Плетневу: «Бедный дядя Василий! Знаешь ли его последние слова? Приезжаю к нему, нахожу его в забытьи: очнувшись он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: „Как скучны статьи Катенина!“ и более ни слова. Каково? Вот что значит умереть честным воином, на щите, le cri de guerre à la bouche»[2].
Семен Егорович Раич родился в 1792 году в селе Рай-Высокое Орловской губернии. Его отец, Егор Николаевич Амфитеатров, был священником. Десяти лет, подобно старшему брату, — впоследствии митрополиту Киевскому Филарету — Семена Егоровича поместили в духовную семинарию. По обычаю, принятому в семинариях, он избрал себе новую фамилию, судя по всему, материнскую.
Семен Егорович по характеру своему во многих отношениях был противоположностью старшего брата. Будущий митрополит Киевский, по отзывам современников, был человеком святой жизни и стал священником по душевному влечению. Он весьма неблагосклонно относился к философии и, как говорят, даже слышать не мог имен Шеллинга и Спинозы. Раич — в молодости особенно — был человеком совершенно другого склада. Впрочем, это отнюдь не касалось его нравственных качеств. Его благородство и бескорыстие отмечали практически все, кто с ним сталкивался. По словам И. С. Аксакова, Раич соединял в себе «солидность ученого с младенческим незлобием». Но духовной карьере он предпочел ученые занятия литературой и философией. Чтобы не быть священнослужителем, ему пришлось пройти медицинское освидетельствование. В результате Раич получил желанную свободу, уехал в Рузу и устроился канцеляристом в земский суд.
В 1810 году он поселился в Москве, поступил домашним учителем в семью Шереметьевых, а затем его пригласили наставником к Ф. И. Тютчеву. В качестве вольного слушателя он прослушал университетский курс по этико-политическому отделению, в 1822 году окончил еще дополнительно словесное отделение Московского университета. Тогда же появились в печати его первые литературные произведения. Он переводил Вергилия, Торквато Тассо и Ариосто, издавал альманахи «Северная лира» и «Новые Аониды», журнал «Галатея». К поэзии относился с трепетом, и она никоим образом не была для него ремеслом. По словам Тютчева, он жил в поэзии «как в царстве снов», и, как свидетельствовал другой современник, «литературу почитал средством к облагорожению души».
В 1833 году, рассказывал Раич, «под моим председательством составилось маленькое скромное литературное общество. Члены этого общества были: М. А. Дмитриев, М. П. Погодин, В. Ф. Одоевский, Ф. И. Тютчев и некоторые другие: одни из членов постоянно, другие временно посещали общество, собиравшееся у меня вечером по четвергам. Здесь читались и обсуждались по законам эстетики, которая была в ходу, сочинения и переводы с греческого, латинского, персидского, арабского, английского, итальянского, немецкого и редко французского языка». Можно сказать, что здесь, еще до появления московского кружка любомудров, впервые робко о себе заявляла философия.
Литературного признания Раич не получил, его стихи и переводы так и остались во втором ряду русской словесности, а вот его литературно-общественная и преподавательская деятельность оставили память о себе. Он преподавал словесность в университетском Благородном пансионе — имя Раича упомянуто в пансионской тетради Лермонтова, — служил в Александровском институте и других учебных заведениях Москвы и не расставался с поприщем педагога до конца своей жизни. Доходы его были так незначительны, что их едва хватало на содержание семьи. «Не много нужно было ему, — вспоминал М. П. Погодин, — при его умеренных желаниях, хотя он жил и не без нужды. Единственное излишество, которое он себе позволил в своем приюте, — это установленная им на окне Эолова арфа, к унылым звукам которой любил он прислушиваться, когда в отворенное окно играл на ней ветер».
Остзейский барон Егор Федорович Розен почти не знал русского языка, когда начал служить в Елизаветградском гусарском полку. Впрочем, он был человеком серьезного образования и большой начитанности. По свидетельству Юрия Арнольда, барон «имел глубоко-основательные познания в истории, в этнографии, в науке о древностях и был знаком с философскими учениями не только древнего мира, но и более новых и новейших эпох, от Декарта и Спинозы до Канта и Фихте включительно. А что касалось начитанности его в сфере европейской литературы, <…> то она была изумительна, как и память его». Он великолепно знал древние языки, а латынью владел настолько, что мог писать на ней стихи.
«Моими первыми любимейшими поэтами, — пишет Розен в своей автобиографии, — были Вергилий и Гораций; они жили со мною на берегах Дона и Волги, когда я начал служить в гусарах».
Российская глушь, отдаленные степные деревни, где часто приходилось стоять Елизаветградскому полку, несмотря на общение эстляндского барона с почтенными латинскими авторами, оказали на него сильное влияние. Участвуя в играх деревенской молодежи, слушая старинные сказки, народные песни, Розен, по собственному выражению, «неприметным образом всей душою обжился с духом национальным. Могу сказать положительно, — прибавляет он, — что в действительной жизни моей я ничего не встречал привлекательнее русской народной жизни, как мы находим ее вдали от столбовой дороги, в природном состоянии».
В 1835 году по рекомендации В. А. Жуковского барон Розен был назначен личным секретарем наследника престола — великого князя Александра Николаевича, в 1838–1839 годы барон сопровождал великого князя в его заграничном путешествии. Однако он отказался от легкой карьеры во имя любви к литературе, в 1840 году вышел в отставку, поселился в Петербурге, где и провел последние 20 лет жизни, занимаясь чтением и сочинительством.
Он печатался в «Дамском журнале» князя Шаликова, в «Московском телеграфе» Полевого, в «Отечественных записках» Краевского; писал стихи, трагедии, поэмы, повести, критические статьи. Сочинения его не имели особенного успеха, однако сам барон Розен был весьма высокого мнения о своих произведениях, в особенности ценя в себе талант драматурга. «Он, — пишет Иван Панаев, — очень наивно говаривал нараспев и с резким немецким акцентом: „Из всего немецкого репертуара, без сомнения, самая замечательная вещь, это „Ифигения“ Гете. Ее мог бы перевести только Жуковский и то только под моим руководством“. Раздраженный неуспехом на сцене своих драм и успехом Кукольника, барон Розен горячился, выходил из себя, доказывал, что он настоящий драматический поэт и что Кукольник не имеет ни малейшего понятия о драматическом искусстве…»
Из всех произведений барона Розена наибольший успех имело составленное им либретто к опере Глинки «Жизнь за царя», работу над которым передал Розену Жуковский. «Ему предстояло не мало труда, — пишет М. И. Глинка, — большая часть не только тем, но и разработки пьесы была сделана, и ему надлежало подделывать слова под музыку, требовавшую иногда самых странных размеров. Барон Розен был на это молодец: закажешь, бывало, столько-то стихов такого-то размера. 2-х, 3-х сложного и даже небывалого, — ему все равно, придешь через день, уж и готово…»
Из современников, пожалуй, лишь Пушкин снисходительно-благосклонно относился к поэтическому дарованию Розена, при этом действительно серьезно ценил познания барона в области искусства. Не случайно Пушкин думал написать теоретическое введение ко 2-му изданию «Бориса Годунова» в форме письма к Розену. «Горю нетерпением, — писал Александр Сергеевич барону, — прочитать вам предисловие к Борису; думаю для второго издания написать к вам письмо, если позволите, и в нем изложить свои мысли и правила, коими руководствовался я, сочиняя сию трагедию».
Великий князь Михаил Павлович, брат императора Николая I, рос и воспитывался под руководством сурового и требовательного генерала Ламсдорфа. Так же, как и у брата, в нем с ранних лет проявилось тяготение к военному делу, унаследованное от отца пристрастие к строевым занятиям и парадам. Его действительная служба началась в 1816 году. Впрочем, для довершения образования, в 1817–1819 годы, он совершил поездку по России и Западной Европе, причем по Италии его сопровождал знаменитый воспитатель Александра I Лагарп.