Николай Акулов – ВНЕ ПОЛЯ ВИДИМОСТИ (о том, что не вошло в полевые дневники) (страница 5)

Пассажиры зашумели и закричали:

— Мороженое выбросите в окно! — требовали они. — Всех перепачкаете! Его друзья послушно побросали свои пломбиры за окно. А ему до слез было жалко этот божественный пломбир. Он только крепче сжал его в руке. Стоявший рядом «добрый» мужчина буквально прокричал:

— А ты чего? Бросай в окно!

Он зажмурился и в два укуса затолкал оставшуюся часть пломбира в рот и проглотил. Он почувствовал, как холод обжигает его изнутри.

— Вот это по-нашему! — одобрительно крякнул мужик.

Внутри парня будто всё заледенело. Прогулку по центру города он провел словно в тумане.

Основная расплата пришла на следующее утро. Когда нужно было готовиться к устной математике, у него подскочила высокая температура. Горло раздуло так, что каждый глоток слюны отзывался резкой болью. На экзамен он явился едва живой, бледный и осунувшийся. Красивая, изящная экзаменаторша, глянув на его вид, лишь сухо кивнула: «Отвечайте по билету».

Он с трудом, поэтому медленно, будто хорошо продумывая доказывал теорему, строил параболы, и решал примеры с тригонометрическими формулами.

— Почему вы так плохо говорите? — спросила его экзаменатор.

— Ангина... — сказал он.

Она на мгновение смягчилась, задала дополнительный вопрос про область допустимых значений и показала график:

— Ответите — поставлю «отлично».

Но его разум уже отказывался бороться. Боль была сильнее амбиций.

— Ставьте «четыре», — тихо ответил он.

— Мне тяжело говорить.

Получив свою четверку, он добрался до 141-й комнаты и рухнул на кровать. Впереди маячило сочинение, а он лежал пластом, чувствуя, как Иркутск испытывает его на прочность не только знаниями, но и ледяным пломбиром.

На следующий день, когда он лежал пластом, окончательно измотанный болезнью, в стекло комнаты отчетливо постучали. Он с трудом поднялся и распахнул окно. В комнату лихо впрыгнул один из тех абитуриентов, что недавно исчезли после завала математики письменно.

— Привет! — радостно крикнул заваливший экзамен гость.

— Что, расклеился? Болеем?

Больной честно признался, что не представляет, как будет сдавать экзамены дальше.

— Сейчас всё исправим, — загадочно протянул весельчак и быстро достал из небольшого рюкзака стеклянный шприц, наполненный мутной коричневой жидкостью. — Всего один укольчик, и будешь как огурчик.

Больной юноша оторопел:

— Что это такое?

— «Ханка», — коротко бросил наркоман.

— Из конопли варится. Я сам из поселка Чуна, у нас там этого добра море. Папа мой — председатель сельсовета, всё схвачено... а учиться я, честно говоря, не хочу. Мне и так хорошо. Денег предки отвалили столько, что на целый год хватит. Он начал медленно прокаливать иглу на огне зажженной спички.

Юноша взглянул в лицо наркомана и похолодел: зрачки глаз были не по-человечески сужены в точку — пустые и острые, как у самого дьявола. Напористость наркомана была чудовищной, почти гипнотической. Он явно чувствовал себя мессией, который сейчас приобщит новую жертву к своему вольному и опасному братству.

Мутное варево в шприце наводило дикий ужас. В этот миг, словно заслоняя его от наркомана, перед глазами юноши встала мама. Он вспомнил строгую бабушку, их непосильный, честный труд ради его будущего... Вспомнил всё, чем он жил в своей Безречной. Горло окончательно сдавило, и он, не выдержав, просто заплакал — от боли, от бессилия и от этого страшного выбора, который ему навязывали.

— Не надо... — выдавил он сквозь слезы.

— Уходи. Пожалуйста, уходи!

Тот разочарованно хмыкнул, быстро сбросил всё обратно в рюкзак и, прежде чем выпрыгнуть в окно, зло бросил через плечо:

— Дурак ты. Никогда ты не будешь таким, как я!

Юноша остался один в тишине комнаты. Его всего трясло после этой психологической встряски. Горло болело, но тот удушливый, спазматический комок вдруг исчез. Ему стало легче дышать. Страх перед этой «помощью» подействовал на него сильнее любого лекарства. В ту ночь он окончательно понял: его путь в науку будет трудным, но он будет чистым.

Глава 5. Основная формула филологии

Н

а сочинении в Политехе юноша оказался рядом с одним из его новых друзей — из тех ребят, которых принято называть отличниками. Сам же он на их фоне чувствовал себя крайне неуютно: с русским языком у него еще с начальных классов были, мягко говоря, натянутые отношения. Его Нина Павловна еще в третьем классе за диктанты нередко ставила ему не двойки, а единицы — вся тетрадь полыхала от исправлений красными чернилами.

Память услужливо подкинула недавний выпускной экзамен в школе. Тогда он замахнулся на свободную тему по драматургии. Видя его мучения, учительница незаметно подложила на парту тяжелый том с золотым тиснением. Листая его, парень в панике понимал, как он далек от всех этих театральных истин... Но инстинкт подсказал: в предисловии точно припрятана пара спасительных фраз. Ему попалась цитата знаменитой актрисы В. Н. Пашенной. Он добросовестно переписал её, но от себя добавил, что слова принадлежат великой В. Н. Пшеничной — юноша был свято уверен, что в книге допущена нелепая опечатка.

Увидев этот шедевр, учительница побледнела.

— Убери... — только и смогла прошептать она одними губами. Он послушно зачеркнул фразу и с грустью вспомнил сестру Зину. Вот она обожала литературу, всегда писала сочинения на «четверки» и «пятерки», выписывала тонкие книжки со стихами современников из разных городов страны и даже из Польши...

«Только бы не наделать ошибок, только бы не единичка», — гулко стучало у него в голове. Он понимал: грамматика придумана не для красоты. Она — та самая «основная формула филологии», без которой люди перестанут понимать друг друга. Юноша уже тогда предчувствовал: если геолог не научится четко излагать свои мысли, его отчеты потомкам придется расшифровывать, как загадочные письмена майя. А ошибка в слове может стать такой же фатальной, как ошибка в расчете координат расположения рудной залежи. Он остановился на Шолохове: «Герои Поднятой целины». Персонажи этой книги были ему понятны без лишних слов — такие же суровые, пропахшие землей и трудом люди, как в его родной Безречной. О них он мог писать уверенно, даже если пальцы всё еще подрагивали от перенесенной ангины.

Он взялся за ручку с каким-то неожиданным азартом. Забыв о страхе перед красными чернилами Нины Павловны, он лихо провел анализ всего произведения. Особое внимание уделил Давыдову — его образ был ему особенно близок своей непоколебимой честностью.

Для веса он вписал в начало текста глубокий афоризм какого-то мыслителя — шпаргалка с этой фразой, заготовленная заранее, жгла ему карман и наконец пригодилась. А финал он вывел на одном дыхании, почти лозунгом: «Гибель Давыдова от разорвавшейся гранаты призывает нас, потомков, встать с ним в один ряд — в ряд борцов за будущее человечества».

Теперь предстояло самое сложное — битва с запятыми. С ними у юноши всегда была отдельная, затяжная война. Его сосед по парте, уже несколько раз перечитавший свою работу, явно ждал, когда парень закончит переписывать текст с черновика. Они еще в общежитии договорились: сосед, как человек грамотный, подстрахует его и проверит пунктуацию.

Они незаметно обменялись листами. Юноша честно пытался вникнуть в чужой текст, но буквы плясали перед глазами — он всё еще был там, на страницах Шолохова, и видел легендарного Давыдова в его полуистлевшей тельняшке. Вскоре рукописи вернулись к законным владельцам.

— Всё нормально, — шепнул товарищ. — Я добавил всего две запятых. Ты в самом конце деепричастный оборот пропустил.

Поставив окончательную точку, парень почувствовал невероятное облегчение. Это было не просто вступительное сочинение, это был его манифест. Он выходил из аудитории, гадая: оценят ли строгие преподаватели его искренний пафос или всё же завалят за ошибки, которые не успел выловить верный товарищ?

Через день, как и было обещано, списки с результатами появились на дверях института. Толпа абитуриентов, расталкивая друг друга локтями, бросилась искать свои группы. Атмосфера у стендов была наэлектризована до предела: кто-то уже грустно отходил в сторону, понурив голову, а кто-то уже кричал радостное «Ура!».

Пока юноша в волнении метался от одного белого листа к другому, его верный товарищ по общаге уже вовсю махал ему рукой и кричал на весь вестибюль:

— Колька, есть! У тебя четыре-три!

«Четыре-три» ... Это означало, что за содержание, за его искренний «манифест» и верность Давыдову, комиссия влепила твердую четверку. А за грамматику, несмотря на все старания соседа, всё же поставили тройку.

Но в тот миг эти цифры казались ему золотыми. Это была настоящая, выстраданная победа. Последний рубеж был взят, и призраки «единиц» Нины Павловны окончательно отступили перед реальностью иркутского студенчества. Парень стоял посреди шумного холла и чувствовал: теперь он не просто абитуриент, он — свой среди этих высоких стен.

После той злополучной истории с пломбиром и ангиной юноша твердо решил: всё, к мороженому больше не прикоснусь. Расслабляться здесь нельзя — расслабимся дома, в Безречной, когда всё будет позади. Впереди его ждало последнее, но менее грозное для него испытание — это экзамен по физике. Но в отличие от коварного сочинения или непредсказуемой устной математики, она не пугала его. Напротив, в этой науке была понятная, почти осязаемая логика. Его всегда манили физические законы природы, динамика механизмов, загадочное электричество, скрытая жизнь атомов и элементарных частиц. В физическом мире всё упорядочено и справедливо, и он чувствовал, что этот финальный барьер возьмет уверенно.