Николай Акулов – ВНЕ ПОЛЯ ВИДИМОСТИ (о том, что не вошло в полевые дневники) (страница 4)

За столом сидела пожилая женщина. Она внимательно выслушала его сбивчивый рассказ о Безречной, о поезде и о мечте быть геологом. Взглянув на мой чемодан, она по-матерински вздохнула:

— Всё, парень, на сегодня мы закончили. Приходи завтра с утра. А сейчас — иди в общежитие №4. Постучись в любую комнату, попросись переночевать. Там сейчас еще есть много места. Где-нибудь да приютят.

Так он получил свой первый маршрут в Иркутске. Не к залежам руды, а к четвертому общежитию, которое должно было стать его первым домом в этом городе.

Глава 3. Проверка на прочность

Н

айти общежитие оказалось делом нехитрым. Все общежития Политеха располагались кучно, образуя то, что сейчас модно называть «кампусом». В самом центре этого студенческого городка, словно сердце, билась огромная фабрика-кухня — монументальная столовая, кормившая тысячи будущих инженеров.

На входе в «четвёрку» его встретила старенькая вахтёрша. Вид парня с чемоданом и растерянным взглядом — говорил сам за себя. Она молча кивнула на вертушку и строго бросила вслед:

— Проходи. Но дальше первого этажа — ни-ни! Там и ищи пристанище.

Он пошёл по длинному, гулкому коридору, пропахшему хлоркой и дешёвым табаком. В самом конце коридора послышался весёлый гомон и грохот. Оказалось, группа парней затеяла великое переселение: они тащили железные кровати на второй этаж.

— Ребята, можно мне с вами поселиться? — с надеждой спросил он, заглядывая в полупустую комнату.

— Мы на второй перебираемся, — на ходу бросил один из парней, умудряясь одной рукой удерживать спинку кровати, а другой — гитару. — Там монголы съехали, комната чище и просторней. А ты сюда заселяйся, будешь хозяином. Место хорошее.

Лица многих ребят из той кутерьмы стерлись из памяти, но троих он запомнил навсегда — позже они учились на одном потоке. Это были Игорь Брензей, Саша Шестаков и Володя Синявин.

Они ушли и в комнате воцарилась тишина. Он поставил чемодан и огляделся. Его первая ночь в Иркутске обещала быть царской: в биток набитом Студгородке он внезапно остался один в целом помещении. В углу сиротливо жались кровать и шкаф со сломанной дверью. На дне шкафа он обнаружил клад: груду учебников по высшей математике и почти новую телогрейку. «Вот дураки студенты, — подумал он, — бросили такую ценную вещь!»

Но быт сразу предъявил свои требования. По специфическому запаху, знакомому ему по солдатским казармам Безречной, он попытался отыскать туалет, но его дверь оказался забитой. На ней была грозная надпись «Ремонт». Он снова обратился к ребятам со второго этажа. Те выслушали его с предельно серьезным видом:

— Туалет один на всё здание, на четвертом этаже, да и тот женский. Мы-то в институте ходим нужду справлять, а если прижмет — в бутылку, и утром в мусорный бак. Ну, а если «по-тяжелому» и институт закрыт — тогда только на вокзал ехать...

Перспектива ночного путешествия на вокзал его не вдохновила. «Буду сочетать приятное с полезным», — решил он. Рядом с общежитием темнела роща, и он рассудил, что ночная прогулка на свежем воздухе — самый простой и надежный выход.

Вернувшись, он соорудил себе ложе: разложил на панцирной сетке книги, чтобы не проваливаться, укрылся найденной телогрейкой и мгновенно провалился в сон. Но среди ночи подскочил от нестерпимой боли. Всё его тело чесалось, руки покрылись багровыми пятнами. «Неужели чесотка? — в ужасе подумал он. — Мне же завтра в поликлинику за справкой для заселения, позору-то будет...». Остаток ночи он просидел на кровати при включенном свете, не смыкая глаз. Лишь позже друзья просветили его: комнаты на первом этаже были не просто пустыми — они были во власти клопов, полноправных хозяев старой «четверки».

Рано утром, наскоро позавтракав в студенческой столовой, он уже стоял у заветного стола с надписью: «Геологоразведочный факультет». Через час он вышел из вестибюля с гордо поднятой головой. В руках он сжимал свое первое серьезное сокровище — удостоверение абитуриента Иркутского политехнического института. С фотографии на него смотрело вчерашнее улыбающееся лицо десятиклассника, по которому теперь наискосок пролегал строгий фиолетовый штамп — пропуск в новую жизнь.

Но радость быстро сменилась новым испытанием. Для заселения в общежитие требовалась справка из поликлиники Студгородка. В совершенно темном кабинете его встретила молодая врач в марлевой повязке. Едва он вошел, она сухо повернула ключ в дверном замке.

— Раздевайтесь. Полностью, — скомандовала она, не поднимая глаз от толстой тетради, куда методично переносила данные из его новенького удостоверения.

Когда он остался в чем мать родила, врач направила на него узкий, слепящий луч лампы. Она придирчиво осмотрела его с ног до головы, особое внимание уделяя венам на руках и ногах. Не найдя ничего примечательного, девушка внезапно прикоснулась к самому сокровенному... Юноша и понятия не имел, что таков суровый ритуал проверки на венерические заболевания. В его сознании, воспитанном в почти монастырской строгости Безречной, мгновенно вспыхнул протест. Перепугавшись не на шутку, он выпалил первое, что пришло в голову, стараясь придать голосу мужскую твердость:

— Я вообще-то женат! И ни в какие игры играть с вами не собираюсь! Наступила мертвая, почти звенящая тишина. Он кожей почувствовал, как его душевный трепет передался ей. Над краем марлевой повязки у девушки-врача мгновенно, словно от ожога, покраснели щеки и лоб, а глаза округлились от невероятного изумления. Она смотрела на этого серьезного «желторотого мужа» и, кажется, на мгновение сама забыла все медицинские протоколы.

— Одевайтесь! — наконец взорвалась она, обрывая

мой трепетный монолог. — Не хватало еще мне в ваши игрушки играть...

Она резким движением протянула ему заветную справку и, не глядя в его сторону, бросила в пустоту: «Пусть заходит следующий!».

Красный как кумач, он пулей вылетел из кабинета, едва не сбив дверь с петель. В коридоре в томительном ожидании сидели такие же горемыки-абитуриенты. Они провожали его любопытными взглядами, даже не подозревая, какой «медицинский инструктаж» и какие душевные потрясения ждут их за этой закрытой дверью.

Оформив документы у коменданта и получив у кастелянши матрац и белье, он официально заселился в 141-ю комнату, которая изначально была рассчитана на четверых, но Студгородок в те дни напоминал растревоженный улей. Через пару дней их было уже семеро, а накануне экзаменов комната превратилась в настоящий филиал вокзала: кровати стояли впритык, и в ней насчитывалось тринадцать человек!

Основная масса спала где придется — на полу, в проходах, под кроватями. Им нужно было только переждать ночь, а утром все разбегались кто куда. Секрет такой невероятной плотности был прост: эта комната была угловой, на первом этаже, а её широкое распашное окно выходило прямиком на тротуар. Оно служило всем и дверью, и черным ходом, позволяя миновать строгую вахтершу на входе.

Но этот человеческий муравейник существовал недолго. Первым серьезным испытанием стала письменная математика. Она сработала как сито: отсеяла случайных людей, разбила надежды и мгновенно очистила пространство. После экзамена он снова остался в комнате один. В гнетущей тишине он смотрел на пустые койки и понимал — первый бой выигран, но впереди еще долгая война за место в Политехе.

Математику он любил. Ещё в Безречной ему нравилось решать задачи из вступительных экзаменов в лучшие вузы страны. Его главным помощником в этом был «Квант» — замечательный, богато иллюстрированный журнал. Именно на его страницах он впервые встретил универсальную формулу Симпсона. С её помощью можно было легко вычислить объем любого геометрического тела, что казалось ему почти магией. Но теория ожила благодаря практике. Немалую роль в его «репетиторстве» по математике сыграли две замечательные соседки — Любовь Павловна Кузнецова и Наталья Александровна Чернышева. Они были на год старше и уже учились университете, пока он только готовился к штурму. Девчонки терпеливо разъясняли ему нюансы трудных задач, не подозревая, что их уроки станут его важным козырем при сдаче экзаменов.

И вот он снова у дверей института. На их обратной стороне, за стеклом, уже белели списки, разбитые по группам. Он вел пальцем по столбцам, пока сердце не екнуло.

Он впервые увидел свою фамилию, четко выбитую на печатной машинке на листе писчей бумаги. У него было странное и радостное чувство — он увидел себя как часть этого огромного механизма под названием «Политех». Напротив, фамилии стояла оценка: «Хорошо».

Его радости не было предела. Он уже успел сойтись с ребятами из других комнат — такими же счастливчиками, одолевшими письменную математику. Втроем они решили махнуть на трамвае в центр, чтобы развеяться и вдохнуть иркутского воздуха.

Глава 4. Испытание холодом

Т

рамвая долго не было. Чтобы скоротать ожидание, мы встали в очередь за мороженым. Когда он откусил первый кусочек холодного пломбира, ему показалось, что ничего вкуснее в мире не существует.

Но тут подошел трамвай. Огромная толпа буквально внесла их внутрь — они едва успевали переставлять ноги, чтобы не упасть. Трамвай, плотно набитый людьми, со скрипом тронулся от остановки. Юноша, прижатый к одному из пассажиров, почувствовал, как в его руке предательски начинает таять мороженое.